Патрик Бушрон: Как создаются исторические даты. Часть 2

Вторая порция избранных глав из книги французского историка: вводящие в заблуждение руины, мнимое открытие мнимого континента, подложный исторический документ, стёртая из памяти и пространства религиозная революция, экспансия после прекращения завоеваний.

РУИНЫ БУДУЩЕГО

ПОМПЕИ, 79 ГОД Н.Э.

Чего ищут в Помпеях

В 79 году н. э., в период правления императора Тита, целый город был погребён под слоем раскалённых камней, извергнутых вулканом, который местные жители считали обычной горой. Этот процветающий город с населением около 12 000 человек располагался к югу от Неаполя и назывался Помпеи. Он был полностью уничтожен в результате извержения Везувия (как и соседние поселения на берегу Неаполитанского залива: Геркуланум и Стабии) — и так и не был восстановлен. Более того, когда в 1750-х годах его очертания показались из-под толстого слоя пепла, исследователи поначалу даже не знали его названия. Их взору предстали не руины, а целый город — словно застывший в тот самый миг, когда произошла катастрофа.

Слово «Помпеи» обозначает не только само место, но и момент его гибели. Благодаря катастрофе город кажется гораздо более реальным и живым, чем если бы в 79 году ничего не произошло. Событие, определившее судьбу Помпеев, было парадоксальной катастрофой, так как сделало видимым то, что обычно стирается неумолимым ходом времени, — не только здания, но и предметы в их так называемом археологическом контексте, то есть упавшие или брошенные в том самом месте, где ими пользовались. Если обычно археологи имеют дело со слоями, хранящими следы многовекового присутствия человека, то в Помпеях — после удаления слоя вулканической породы, скрывавшего город, — исследователи увидели поверхность земли такой, какой она была в день катастрофы. Это позволило собрать предметы, относящиеся к одному и тому же периоду. Словом, как писал Стендаль, в Помпеях человек оказывается «лицом к лицу» с Античностью. Римляне словно сходят со страниц книг и становятся нашими современниками: они смотрят на нас, а мы — на них.

Начиная со второй половины XVIII века, в Помпеи регулярно устремляются толпы посетителей — сегодня этот памятник ежегодно принимает более 4 миллионов туристов. Что они ищут? Несомненно, сильных эмоций от осознания хрупкости человеческой жизни перед лицом стихийного бедствия. Римский поэт Марциал, трудившийся вскоре после извержения, писал о сокрушительной силе природы: «Всё уни­что­жил огонь и засы­пал пепел уны­лый. / Даже и боги такой мощи не рады сво­ей».

Трупы, отпечатки и изображения

В фильме Роберто Росселлини «Путешествие в Италию» (1954) показаны грандиозные раскопки, которые велись в то время в Помпеях с целью извлечь на поверхность городские постройки. На глазах у молодой англичанки, роль которой исполняет Ингрид Бергман, археологи извлекают из земли труп, застывший в той самой позе, в которой его настигла смерть. Разумеется, это постановочная сцена: демонстрируется один из тех гипсовых слепков, которые и сегодня можно увидеть в Помпеях. Именно Джузеппе Фиорелли — руководитель раскопок в 1860-х годах — придумал заливать жидкий гипс в пустоты, образовавшиеся в застывшем пепле после того, как заключённые в нём тела истлели.

Хотя к настоящему моменту раскопано лишь немногим более 2/3 территории города, за это время было обнаружено 1047 скелетов в самом городе и 258 в его окрестностях, что составляет 1/10 часть населения. Одни погибли при обрушении домов, другие — пытаясь спастись бегством, а большинство, по всей вероятности, задохнулись.

Эти слепки представляют собой инвертированные отпечатки: пустота, обретшая физическую форму. В этом можно усмотреть метафору археологического знания, которое открывает не саму реальность, а лишь следы, оставленные временем на материи. В этом также можно увидеть отражение самого исторического процесса, который точно так же опирается на принцип инверсии. Ведь если мы стремимся найти следы повседневной жизни Помпеев, то сделать это можно лишь через изучение следов, оставленных тем исключительным днём ​​79 года, когда на город обрушилась смерть.

Имея дело, с одной стороны, с внезапностью катастрофы, а с другой, с кажущейся безмятежностью повседневной жизни, мы ставим перед собой цель вернуть Помпеям их истинную историю — историю самобытную, бурную и тревожную. Можем ли мы увидеть, как она оживает благодаря росписям на стенах домов — изображениям, обнаруженным в таком количестве, что они произвели революцию в нашем понимании римского искусства? Давайте заглянем, к примеру, в перистиль обыкновенного помпейского дома — известного специалистам как Дом 23 в III инсуле I района, — расположенного в юго-западной части города, недалеко от Нуцерских ворот. Там мы видим зрителей, теснящихся на трибунах амфитеатра, чтобы понаблюдать за гладиаторскими боями. На других фресках в домах Помпеев изображены пекари, раздающие хлеб. Хлеб и зрелища — что может быть привычнее для мирного, процветающего римского города? «Будьте здоровы; мы счастливы навеки», — гласит надпись чёрными буквами, сделанная на стене Дома трагического поэта.

Но присмотримся внимательнее: зрители дерутся на трибунах амфитеатра и даже за его пределами. Эта стычка широко известна благодаря описанию историка Тацита: она произошла в 59 году н.э. — за 20 лет до извержения Везувия — и переросла в массовое кровавое побоище. Инцидент приобрёл политический резонанс и обсуждался в самом римском Сенате; вполне возможно, что человек, заказавший эту роспись для перистиля своего дома, сам участвовал в той драке.

Что касается граффити, то его важно читать целиком, поскольку оно начинается с политического утверждения: «Да здравствует решение Августа и Августы!» — то есть императора и императрицы. О каком решении идёт речь? Несомненно — как становится ясно далее, — о решении, касающемся самого городского уклада. 2650 граффити, обнаруженных на стенах домов Помпеев (а также в латринах и лупанариях), неизменно привлекают внимание как любителей старины, так и учёных, поскольку позволяют заглянуть в повседневную жизнь города. Однако из этих 2650 надписей лишь 152 относятся к периоду, предшествовавшему последним годам существования города. Таким образом, они сообщают прежде всего о событиях недавнего прошлого — а именно о проходившей тогда избирательной кампании: в 79 году н.э. в Помпеях выбирали магистратов, и большинство найденных надписей расхваливают достоинства того или иного кандидата. Вот почему «пекарь» на самом деле мог быть вовсе не пекарем, а влиятельным лицом, раздававшим хлеб, чтобы получить голоса. Если заглянуть глубже, перед нами предстаёт иная история Помпеев — политическая история римского города.

Один римский город из многих?

Наряду с Римом и его портом Остией, а также соседним Геркуланумом, Помпеи сегодня являются римским городом, лучше всего изученным историками и археологами. Однако этими знаниями мы обязаны случайному сохранению исторических данных — то есть, как это ни парадоксально, самому факту разрушения города. Но могут ли Помпеи служить эталоном римского города, и уместно ли экстраполировать наблюдаемые там особенности городской жизни на всю империю?

На момент извержения Везувия Помпеи были процветающим городом, обязанным своим богатством прежде всего выгодному географическому положению. Во-первых, город находился неподалёку от Путеол — ​​крупного порта, через который осуществлялись поставки зерна из Северной Африки и Египта. В одном из богатых домов на улице Виа Стабиана был обнаружен ларец со 153 деревянными табличками, покрытыми воском; на них делал записи банкир Юкунд. Эти уникальные находки свидетельствуют о масштабной торговле сельскохозяйственной продукцией — в частности, вином, — на больших расстояниях. Склоны Везувия были покрыты виноградниками; исключительное плодородие этих земель отмечал ещё географ Страбон.

Хотя о вулканических причинах этого плодородия, вероятно, не догадывались, сейсмическая активность региона не оставалась незамеченной — и это явление, возможно, нашло отражение в мифе об основании города. Согласно легенде, в Неаполитанском заливе Геркулес сражался с гигантами, восставшими против богов. Он заточил их под землю в окрестностях Путеол — ​​в местности, известной как Флегрейские поля, — где земля и впрямь гудит, словно под влиянием могучих сил. Рассказывают также, что свою победу Геркулес отметил торжественным шествием с быками Гериона; отсюда и произошло название основанного им города — Помпеи.

История города — согласно реконструкции археологов, основанной, помимо прочего, на данных о ранних святилищах (одно из которых было посвящено Афине, а другое — Аполлону), — вероятно, восходит к VI веку до н.э. Хотя учёные отказались от попыток найти под застройкой Помпей более раннее поселение, известно, что со второй половины V века эту территорию заселял народ, пришедший с гор Абруццо и известный латинянам как самниты. Они быстро переняли эллинскую культуру, хотя ещё долгое время продолжали говорить на своём родном языке — оскском. Римляне завоевали город лишь в III веке до н.э.; перемена отразилась на облике города, где началось по-настоящему монументальное строительство. В 89 году до н.э. Помпеи вместе с другими городами южной Кампании подняли восстание и перенесли осаду; свидетельства этих событий до сих пор видны на стенах Геркуланских ворот, испещрённых следами от снарядов баллист. Одержавший победу полководец Сулла утвердил муниципальный устав, основал римскую колонию и постепенно расселил там 5000 своих легионеров — процесс, который, вероятно, растянулся на одно-два поколения.

Сегодня археологам непросто оценить влияние этой колониальной политики на жилую архитектуру города. Причина кроется в том, что романизация не насаждалась силой оружия легионеров; это был процесс не столько завоевания, сколько постепенной аккультурации. Поэтому Помпеи — это, строго говоря, не римский город, а самнитское поселение, которое в значительной степени «самороманизировалось», переняв образ жизни греко-римского мира. Эти перемены затронули религиозные обряды, бытовой уклад, политическую жизнь, развлечения и даже искусство любви — латинскую эротику, что запечатлена на фресках Виллы Мистерий. От театра, форума и планировки улиц до домов с перистилем — романизация, по сути, сводилась к принятию определённых стандартов жизни; именно поэтому любое исследование так называемой «повседневности» в Помпеях неизбежно приобретает политический подтекст.

Восстановление подлинной истории Помпеев требует также рассмотрения города в контексте политических конфликтов, сопровождавших процесс романизации, — конфликтов, одним из косвенных проявлений которых почти наверняка стала массовая драка в амфитеатре в 59 году н.э.

К моменту извержения Везувия 20 лет спустя город переживал кризис, во многом из-за того, что так и не смог оправиться от разрушений, вызванных мощным землетрясением 5 февраля 62 года н.э. (или 63 года н.э. — точная дата остаётся предметом споров).

Археологические данные подтверждают это: можно обнаружить признаки ветхости зданий, предшествовавшие их обрушению, — трещины, рухнувшие своды и упавшие колонны, — а также следы ремонтных работ: свинцовые заплаты, укреплённые кирпичные столбы и заново возведённые колоннады.

Извержние вулкана, текст и археология

Сегодня нам известно, что землетрясение 62/63 года н.э. было первым признаком пробуждения Везувия, спавшего целое тысячелетие; вулканологи полагают, что толчки были вызваны подъёмом магмы, которой так и не удалось пробиться на поверхность. Вероятно, этот процесс сопровождался выбросами токсичных газов, чем можно объяснить описанный Сенекой в ​​труде «Естественнонаучные вопросы» случай гибели 600 овец на склонах вулкана.

И всё же наиболее полное свидетельство об этой катастрофе содержится в другом тексте. В нём рассказывается о гибели самой знаменитой жертвы разрушения Помпеев — прославленного Плиния Старшего, эрудита, государственного деятеля и автора «Естественной истории». Этот текст представляет собой письмо, написанное его племянником, Плинием Младшим, историку Тациту, который попросил его описать обстоятельства смерти дяди спустя 24 — 28 лет после случившегося. Хотя это письмо и содержит свидетельство очевидца, оно было написано позже.

В тот день Плиний находился рядом с дядей — командующим римским флотом в Мизене, в северной части Неаполитанского залива, за Путеолами. Но о каком именно дне идёт речь? В большинстве рукописей датой извержения назван 9-й день до сентябрьских календ (24 августа), однако в других, менее многочисленных, указан 9-й день до ноябрьских календ (24 октября). В настоящее время подавляющее большинство учёных склоняются именно к «осенней» версии: она объясняет сосуды, наполненные гранатами, грецкими орехами и фундуком, а также горящие жаровни, шерстяную одежду на беглецах и даже отпечаток опавшего листа на куске пемзы.

Недавно эта теория получила возможное эпиграфическое подтверждение благодаря находке, сделанной в 2018 году в новой зоне раскопок древнего города: на штукатурке ремонтируемого дома было обнаружено граффити, вероятно, оставленное рабочим. Надпись высмеивала коллегу, который «набил себе брюхо», и была датирована XVI K Nov — то есть XVI (до) K(календы) Nov(ноябрь), или «16-м днём ​​до ноябрьских календ» (17 октября). Это окончательно опровергает гипотезу о том, что извержение произошло 24 августа, — при условии, конечно, что граффити было сделано именно в год извержения.

Плиний Младший наблюдал за происходящим с мыса Мизен. Везувий находился далеко, но был хорошо виден. В 7-м часу дня — незадолго до полудня — его дядя увидел облако, поднимавшееся над вулканом и «похожее на пинию». Сравнение настолько точно, что по сей день используется для описания явления, которое вулканологи называют «плинианским извержением»: мощного вулканического взрыва, сопровождающегося обильным выпадением пемзы. Однако Плиний не знал, что это была уже вторая фаза извержения; первая началась на рассвете со взрыва, вызванного контактом лавы с водой, в результате чего в воздух был выброшен мелкий пепел — его археологи обнаружили в слое, непосредственно предшествующем слою пемзы.

«Мой дядя, как учёный-исследователь, решил, что ему важно ознакомиться с таким важным явлением с более близкого места». Плиний Старший распорядился снарядить галеру и направился к Геркулануму. «На корабли падал пепел». Далее в тексте говорится: «Во многих местах с горы Везувия стали сиять широкие потоки огня и высоко подниматься зарева, блеск и яркость которых усиливались ещё мраком ночи». Однако на следующее утро Плиний решил высадиться на берег, стремясь помочь местным жителям. Здеь замысел текста становится очевиден: мы следуем за человеком, который идёт навстречу опасности и — со стоическим спокойствием встречает благородную смерть римского аристократа. Свой конец он нашёл на суше, когда «слишком густая мгла, которой был наполнен воздух, прервала его дыхание». Плиний Младший отмечает, что когда его тело было найдено, «по внешнему виду он был более похож на отдыхающего, чем на мёртвого».

Этот текст достоверно описывает реалии извержения Везувия. При извержении было выброшено много мелкой пемзы (лапиллей); южным ветром эти частицы были перенесены в сторону Помпеев, образовав слой толщиной от 1,80 м на севере до 2,80 м на юге (а местами достигавший и 4 м). Именно в этом слое зачастую обнаруживают наибольшее число тел — например, 20 трупов, найденных в Доме Менандра. Их гибель — как и в случае с Плинием Старшим — была вызвана раскалёнными облаками, известными как пирокластические потоки. Первые два таких потока вулкан выбросил вскоре после полуночи, однако самым смертоносным оказался четвёртый; вполне вероятно, что именно он стал роковым для Плиния. Это произошло ранним утром 25 октября, около 6:30: бурлящее облако газа и раскалённых частиц (температурой от 100 до 400°C) пронеслось над городом со скоростью, достигавшей 300 км/ч. Этот поток обрушил стены и убил последних людей, пытавшихся спастись бегством. Два последующих потока уже не имели свидетелей; они лишь погребли тела жителей Помпеи под толщей пепла. Город исчез без следа.

Тем временем в мире

Для Помпеев это был конец света. В других местах жизнь, разумеется, продолжалась. Более того, мир становился всё более взаимосвязанным. На Красном море порт Адулис контролировал торговлю с Индией, а Баграмское сокровище (найденное на территории современного Афганистана) содержало китайские лакированные изделия наряду с индо-греческой бронзой, римским расписным стеклом и предметами из слоновой кости, похожими на находки из Помпеев. Человечество ещё не завершило заселение планеты: к I веку н.э. относятся как освоение Полинезии, так и прибытие первых австронезийцев на Мадагаскар. Примерно в то же время шло и заселение Аляски культурами эскимосского типа.

Гораздо ближе к Риму — на пространстве между Скандинавией и Германо-Польской низменностью, — в Северную Европу «мигрировали» варварские племена; Плиний Старший использовал термин «готы» для обозначения всех тех, кого влекла к себе могущественная империя, установившая у себя мир и порядок. Иудея находилась под полным владычеством Рима: после завоевания Иерусалима в 70 году н.э. взятие Масады в 74 ознаменовало конец Первой Иудейской войны — конфликта, описанного Иосифом Флавием. Победа в Иудее была увековечена Титом в самом сердце Римского форума на триумфальной арке, возведённой его преемником Домицианом в 81 году. Парадоксально, но эта победа ускорила распространение иудео-христианского монотеизма в Средиземноморье — как раз в то время, когда, вероятно, начиналось написание Евангелий. В XIX веке некоторые склонны были романтизировать это совпадение — гибель древнего города на фоне зарождения христианства, — не осознавая, что последнее, возможно, стало высшим проявлением имперской власти.

На следующий день: парадокс руин

Император был бессилен перед разрушением Помпеев. Историк Дион Кассий сообщает, что Тит прибыл в Кампанию, «чтобы увидеть катастрофу, постигшую этот край», и поручил двум проконсулам руководить восстановительными работами. Однако масштабы разрушений оказались слишком велики; было решено оставить погребённые под пеплом города — Геркуланум, Стабии и Помпеи — и передать их земли соседним поселениям.

Тем не менее, работы по извлечению ценного имущества начались практически сразу, поскольку — в отличие от Геркуланума — в Помпеях верхние слои завалов были видны.

В обеденном зале Дома Менандра была обнаружена группа скелетов рядом с фонарём и инструментами, которыми люди пытались пробить стены; вероятно, это была отчаянная попытка выживших спасти ценности — например, изделия из серебра, найденные гораздо позже, в ходе археологических раскопок в 1930-х годах. В других случаях, однако, речь шла об организованных работах по извлечению материалов; именно этим объясняется тот факт, что сегодня форум и храм Фортуны полностью лишены мраморной и бронзовой облицовки.

В этом и заключается главный парадокс данной истории, если рассматривать её во всей полноте и сложности. То, что мы привыкли считать руинами Помпеев, на самом деле не совсем ими является. В некоторых случаях — например, в Доме трагического поэта — извержение 79 года н.э. застало рабочих в разгар ремонта зданий, повреждённых землетрясением 62 — 63 годов н.э. Этим также объясняется, почему в Помпеях невозможно обнаружить «застывший кадр» повседневной жизни: вулкан уничтожил город, находившийся в процессе перестройки, когда на смену состоятельным римским патрициям, проводившим здесь досуг, приходили представители ремесленного сословия. То, что зачастую принимают за последствия извержения, порой оказывается строительным мусором, оставшимся от более поздних работ по извлечению материалов.

В 1765 году открытие храма Исиды поразило учёных и любителей свежестью сохранившихся в нём росписей. Сегодня известно, что большая часть этих росписей появилась в ходе реставрации храма после землетрясения 62 — 63 годов н.э. В то же время известно, что местный сановник Нумерий, профинансировавший обновление храма (его щедрость восхваляется в сохранившейся надписи), не стал использовать для отделки дорогостоящие материалы; благодаря этому храм избежал разграбления.

Рисунок, сделанный в 1780 году, свидетельствует о том, что для защиты вновь открытых росписей от уничтожения была возведена крыша; забота о сохранности этого знакового для Помпеев храма распространяется теперь и на весь археологический ансамбль. И всё же необходимо отвлечься от созерцания руин, погружающего в мечтательный настрой (к слову, размышления Моцарта о храме Исиды вдохновили его на создание оперы «Волшебная флейта»), чтобы соотнести Помпеи с их подлинной историей. События 79 года н.э. являются знаковыми благодаря предоставленным нам знаниям: именно гибель здешней жизни позволила нам познать её сквозь толщу веков, и именно благодаря тому роковому дню мы можем сегодня наблюдать то, что — вероятно, ошибочно — принимаем за обычное течение повседневной жизни.

ПУТЕШЕСТВИЕ СКВОЗЬ СКЛАДКИ ВРЕМЕНИ

ХРИСТОФОР КОЛУМБ И 1492 ГОД

Памятные мероприятия на обоих берегах

В 1892 году западный мир был опьянён собственной мощью и современностью. У этой эпохи был свой герой — Христофор Колумб, «Адмирал Моря-Океана». Четырьмя столетиями ранее, в 1492 году, он соединил Восток и Запад, пересекши «Море Мрака». Направляясь на запад подгоняемый пассатами, Колумб открыл для Европы путь в Новый Свет. По сути, сама идея Запада берёт своё начало в этом грандиозном событии. Его отмечали по обе стороны Атлантики, но совершенно по-разному: на Всемирной выставке в Чикаго великое плавание Колумба было преподнесено как триумф. Иной настрой царил в Мадриде, где к 1892 году уже остро ощущалась хрупкость колониальной империи. Испанская выставка, представившая корабли викингов и артефакты цивилизаций коренных народов Америки рядом с каравеллами первооткрывателя, обнажила скрытую тревогу — чувство, которое заставляет усомниться в незыблемых истинах и открывает сознание многообразию мира.

Это 400-летие стало первым, которое было торжественно отмечено, поскольку название «Эпоха великих географических открытий» практически не использовалось до конца XIX века. Пожалуй, именно в трудах Александра фон Гумбольдта — в частности, в 5 томах, опубликованных им в 1831—1838 годах и посвящённых мореплаванию и открытию Нового Света, — события, названные им «великими морскими открытиями Африки, Америки, Южного моря и Индийского архипелага», были впервые осмыслены как единое событие. Гумбольдт, родившийся в 1769 году в семье прусских чиновников (его мать имела французское происхождение), в 1799 году отправился в 5-летнюю экспедицию в Америку по поручению испанского короля. Известный в Латинской Америке как «второй Колумб», он проявил себя как гениальный естествоиспытатель. И хотя историография Эпохи великих географических открытий зародилась в контексте деколонизации ранних колониальных империй, по-настоящему она расцвела лишь в 1880-х годах, когда гонка за Африку разожгла аппетиты и национальные страсти, двигавшие этим вторым этапом колониального империализма.

Действительно ли Европа стала владычицей мира исключительно благодаря своей неутолимой любознательности? Сегодня это вызывает большие сомнения. Ещё в 1992 году торжества в Севилье, приуроченные к 500-летию этого события, пошатнули некоторые устоявшиеся представления. Историк Пьер Шоню, исследовавший историю европейской экспансии, с сожалением отмечал эту перемену, чувствуя, как тускнеет сам исторический нарратив: «1992 год кажется мне каким-то блеклым — не признаки ли это преждевременной дряхлости? — по сравнению с бурным энтузиазмом 1892 года. Я бы не поставил и 10 мараведи на 2092 год: у тех немногих наших потомков, что доживут до той поры, помыслы будут заняты совсем иным».

В Севилье в 1992 году под сомнение была поставлена ​​сама концепция «открытия Америки» — термин, имеющий смысл лишь в том случае, если вы безоговорочно принимаете европейскую точку зрения. Столкнувшись с протестами со стороны коренных народов Америки, Соединённые Штаты осторожно перешли к формулировке «встреча двух миров», которая казалась более нейтральной, но вводила в заблуждение ничуть не меньше.

Что это была за встреча на самом деле? И что именно отмечалось в связи с 1492 годом? Прибытие небольшой флотилии генуэзского мореплавателя к острову Гуанахани 12 октября? Безусловно, да, — но это событие стало завершающим аккордом года, начавшегося с падения Гранадского эмирата (последнего оплота мусульманского присутствия в Испании) 2 января и изгнания евреев 17 апреля. Неужели вступление в эпоху западной современности было оплачено такой ценой? Действие разворачивалось в Испании — а точнее, как мы увидим, в крошечном городке Санта-Фе, откуда велась осада Гранады. Это были трагические истоки того, что впоследствии назовут «Золотым веком» Испании: периода наплыва драгоценных металлов, сделавшего Севилью главным бенефициаром эксплуатации Нового Света. В то же время это был период жестокой дискриминации конверсос (евреев, принявших христианство) и мудехаров (мусульман-подданных испанского короля) во имя принципа «чистоты крови». Одновременно действие разворачивалось и в целом мире — мире, который в 1492 году открывал самого себя во всей своей тревожной современности.

Мир как яблоко или как груша?

Но о каком именно мире идёт речь? Вопреки устойчивому мифу, люди Средневековья не считали Землю плоской — и так уж точно не думал Христофор Колумб, изучавший труды географов, путешественников и энциклопедистов, начиная с «Географии» греческого астронома II века Птолемея (он даже оставил пометки на полях экземпляра, изданного в Риме в 1475 году). Со времён античности ни один учёный не сомневался в шарообразности Земли. Круглая, как апельсин? Не совсем. «Я всегда читал, что мир — суша и вода — имеет форму шара», — писал Колумб в своём судовом журнале, и добавлял: «Но теперь я обнаружил, что он не круглый, а по форме напоминает скорее грушу». Странный первооткрыватель: его наблюдения уводили его от реальности, приближая к собственной мечте. «Или же, — продолжал он свои размышления, — он похож на идеально круглый шар, на котором выступает женский сосок, — и этот сосок оказывается самой высокой точкой, ближе всего расположенной к небесам».

Именно в виде яблока (Erdapfel, что можно перевести как «земное яблоко») — представил земной шар Мартин Бехайм. Созданный им в Нюрнберге 17 июня 1492 года, этот глобус является старейшим из сохранившихся до наших дней. Он отражает представления о Старом Свете, характерные для географии Птолемея, и дополняет их сведениями о Востоке, почерпнутыми из средневековых описаний путешествий Марко Поло и Джона Мандевиля. Сразу бросается в глаза, насколько узким выглядит на этом глобусе Атлантический океан, разделяющий на нём Европу и Индию; в пространстве между островами Зелёного Мыса и Азорскими островами с одной стороны и землями Сипанго (так Марко Поло называл Японию) с другой Бехайм изобразил россыпь мелких островов, позаимствованных из средневековых легенд. Почти брод — или, по крайней мере, призыв отправиться в путешествие.

Пятнадцать лет спустя плавание состоялось, и это географическое открытие было зафиксировано на другом глобусе. Речь идёт о так называемом «Зелёном глобусе», созданном Мартином Вальдзеемюллером в 1507 году и ныне хранящемся в Национальной библиотеке Франции. Не расширяя границы океана, картограф нанёс на карту новое название — название, которое благодаря письмам флорентийского мореплавателя Америго Веспуччи гремело по всей Европе начиная с 1500 года; название, которое Вальдзеемюллер встретил в латинском переводе сочинения «Письмо Америго Веспуччи об островах, недавно открытых в ходе его четырёх плаваний», изданном в том же 1507 году в Сен-Дьё (герцогство Лотарингия): Америка. Немецкий картограф четырежды обозначил этим новым именем земли, открытые на разных широтах, тем самым в некотором смысле создав новый континент. Этот Mundus novus стал четвёртой частью света; «и поскольку он был открыт Америго, — отмечал Мартин Вальдзеемюллер, — справедливо будет назвать его Америге — то есть землёй Америго, — или Америкой».

Противостояние Санта-Фе — Гранада

Но всему своё время. Вернёмся в 1492 год. В ночь с 1 на 2 января Католические короли — Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская, чей брак два десятилетия назад скрепил союз иберийских корон, — осадили цитадель Альгамбра. Человеком, сдавшим крепость, был эмир Абу Абдаллах аз-Зугби, прозванный «Несчастным» (в западной традиции — Боабдиль). Часто его изображают испуганным ребёнком — такой образ любили академические живописцы XIX века. Однако на тот момент ему было 40 лет; он правил эмиратом целое десятилетие и после этого прожил ещё долго, до 1533 года. Событие произвело огромное и мгновенное впечатление на всю Европу. Повсюду устраивались торжества; в Риме кардинал Борджиа даже организовал бой быков.

Исламский мир долго оплакивал великолепие утраченной Андалусии, да и в Европе сохранилась память об этой ностальгии. «Я призываю к Андалусиям, которые всегда возникают заново, — к землям, чьи нагромождённые руины и неустанную надежду мы носим в себе», — воскликнул Жак Берк на своей последней лекции в Коллеж де Франс в июне 1981 года, обозначив тем самым ключевой рубеж в ландшафте европейской памяти. Над Гранадой возвышается горный перевал, известный как «Вздох мавра». Согласно легенде, именно там Боабдиль в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на то, что потерял. Что именно он потерял? Прежде всего — государство, могущественное и процветающее. Государство, которое было отражено в хрупком великолепии лепного декора и водных каскадов Альгамбры.

Альгамбра — это не столько дворец, сколько комплекс резиденций, образующих целый дворцовый город с жилыми постройками, банями и мечетями. Своё название — al-Hamra («Красная») — он получил благодаря цвету первоначальной цитадели. В то же время это название отсылает к прозвищу основателя династии Насридов, Мухаммада I («Красного»), который начал возводить здесь свой дворец в 1237 году. За крепостными стенами правители-Насриды построили летний дворец Хенералифе; его водные сооружения свидетельствуют как об утончённом вкусе двора, ценившего царившую здесь прохладу, так и о высоком техническом мастерстве общества, чьё благосостояние зиждилось на передовых гидротехнических системах орошаемого земледелия — с террасированными садами, питаемыми водой из Сьерра-Невады.

Посетив это место в 1494 году, один немецкий путешественник был поражён: «Всё здесь столь великолепно, величественно и искусно сделано, что взирающему кажется, будто он попал в рай» — слово, которое в арабском языке также означает «сад». Очарованные красотой Альгамбры — только что завоёванной ими цитадели, — Католические короли пожелали сохранить её в качестве трофея. Внушительный силуэт дворца, строительство которого Карл V начал в 1527 году, возвышается рядом с древним дворцовым комплексом династии Насридов. Его триумфальный вход возвещает о торжестве христианского мира, а круглая форма здания словно ставит печать величия на облике Гранады. Так Реконкиста породила парадокс: сохранив единственный уцелевший исламский дворцовый город, она подарила европейскому воображению восточную мечту о застывшем мгновении.

Взглянем теперь на карту, созданную, вероятно, в том же 1492 году и долгое время приписывавшуюся — хотя почти наверняка ошибочно — самому Христофору Колумбу. Линия делит карту на две части: слева — небольшая карта мира, вписанная в девять небесных сфер; справа — морская карта с центром в Средиземноморье, на которой отчётливо обозначены португальские владения на побережье Африки, простирающиеся вплоть до Гвинейского залива. Она отражает представления о мире, бытовавшие в XV веке, — знания, точные лишь в отношении береговой линии, подобно картам-портуланам, которыми пользовались мореплаватели. На карте обозначены лишь несколько иберийских городов: Лиссабон, Севилья и Гранада — то самое место, где в том году решалась судьба целой эпохи. Однако при ближайшем рассмотрении видно, что рядом с этим городом есть другой, меньший по размеру. Впрочем, его едва ли можно назвать городом в полном смысле слова; скорее, это новое поселение, основанное в 1482 году, в самом начале той долгой и тяжёлой завоевательной войны. Оно было возведено по образцу римского военного лагеря. Это Санта-Фе.

В отличие от лабиринта улочек арабского города, город, построенный во время его осады, был спланирован с математической точностью — его улицы строго прямые, что отражает иное мировоззрение. Этот градостроительный принцип вскоре был применён и в Новом Свете: конкистадоры повсеместно внедряли модель города с прямоугольной планировкой, перенося вместе с этой геометрией и название, освящавшее её, — Санта-Фе («Святая вера»). От Нью-Мексико до Аргентины и Колумбии — где в 1538 году была основана нынешняя столица Богота (под названием Санта-Фе-де-Богота) — повсюду можно встретить города с названием Санта-Фе.

От Реконкисты к Конкисте: Капитуляции Санта-Фе

Взятие Гранады не положило конец Реконкисте. Она продолжилась по ту сторону Средиземного моря — в Африке, которую рассматривали как христианскую территорию, — с захватом Орана в 1509 году и Триполи в 1511 году. Более того, вскоре она разгорелась с новой силой в Новой Испании. В Санта-Фе Католические короли приняли капитуляцию Боабдиля. Там же 31 марта они подписали документ, известный как «Капитуляции Санта-Фе», предписывавший изгнание евреев из королевств Арагон и Кастилия. Евреям дали срок до 2 августа, чтобы сделать выбор: принять христианство или отправиться восвояси.

Для еврейских общин 1492 год ознаменовал конец столетия преследований. В Кастилии и Арагоне эта эпоха началась за 100 лет до того — летом 1391 года. Погромы унесли тысячи жизней и привели к десяткам тысяч случаев принудительного крещения. В результате сформировалась община конверсос — новообращённых христиан. Однако эти новообращённые вскоре попали под подозрение в тайном исповедании иудаизма, что породило в христианском обществе одержимость идеей разделения общин по принципу «чистоты крови». Именно на этом драматическом фоне и произошло изгнание 1492 года. Не избежали этой участи и ашкеназские евреи Центральной Европы: потрясённые чередой изгнаний в Германии, Польше и Литве, они давно уже доверяли память о своих страданиях слихот — корпусу покаянных текстов, в которых оплакивалась их тяжёлая доля. Иначе обстояло дело с сефардами, которые начали записывать историю своих преследований лишь в XVI веке, уже находясь в изгнании, в частности в Египте. Ведь хотя изгнанники 1492 года находили в Италии перевалочный пункт — а порой и убежище (в Риме, Генуе или Ферраре), — основная часть диаспоры направилась в Османскую империю.

Не осознав в полной мере накала этого исступлённого религиозного порыва, невозможно понять, почему Католические короли в конечном счёте согласились поддержать затею генуэзского мореплавателя Христофора Колумба. Последний находился в Гранаде в день её падения и впоследствии записал в своём судовом журнале: «В этот день я видел, как на башнях Альгамбры были подняты королевские знамёна, а маврский царь вышел из городских ворот, чтобы поцеловать руки Ваших Высочеств». Он оставался там и 31 марта, когда решалась судьба испанских евреев. А 17 апреля — по-прежнему в Санта-Фе — он был назначен «адмиралом, вице-королём и губернатором всех островов и материков, которые благодаря его трудам и стараниям будут открыты и завоёваны в упомянутых Океанских морях».

Этот документ известен как «Капитуляции Санта-Фе». Однако сам термин вводит в заблуждение, так как ассоциируется с безоговорочной сдачей. В действительности же смысл прямо противоположный: в кастильском языке слово capitulaciones означает пункты или статьи соглашения. Документ, хранящийся в Барселоне в архивах Короны Арагона, красноречиво свидетельствует об этом самой своей формой: это договор между двумя сторонами, по пунктам согласовывающими условия сделки. «То, что дон Кристобаль Колон просит Ваших Высочеств даровать ему в знак признания его открытий в Океанских морях и плавания, которое он ныне — с Божьей помощью — намерен совершить по этим водам, таково: во-первых, во-вторых...». Складывается впечатление, что именно адмирал диктует условия спонсорам экспедиции, тщательно расписывая порядок раздела прибыли и закрепляя за собой власть над землями, которые ещё только предстоит открыть. Землями, которые ещё предстоит открыть, — или уже открытыми? В тексте прямо сказано: «то, что он открыл» — que ha descubierto. Означает ли это, что Колумб уже имел представление о том, что собирается открыть, или был осведомлён о существовании неведомых земель? Некоторые историки выдвигали подобные гипотезы.

На борту с Христофором Колумбом

Здесь, однако, закрадывается сомнение. Что именно написал переписчик: «открыл и завоевал» или «открыл или завоевал»? Стоит заменить одну букву другой — и всё меняется. Ведь следует понимать, что история реконструируется на основе документов, которые сами по себе чаще всего являются копиями — или копиями копий или копиями восстановленных копий. Именно так обстоит дело со знаменитым судовым журналом Христофора Колумба. Условия «Капитуляций» предписывали Колумбу по завершении плавания отчитаться перед Католическими королями — и только перед ними. То, что в традиции именуется «судовым журналом Христофора Колумба», — это как раз тот самый отчёт о плавании, который он лично передал монархам.

Однако эта рукопись, которая была написана рукой самого мореплавателя, утрачена. Королевская канцелярия изготовила копию, которая перешла по наследству к сыну Колумба, Эрнандо; эта копия тоже не сохранилась. Нам известно лишь, что ею пользовался Бартоломе де лас Касас — знаменитый епископ Чьяпаса — при написании своей «Истории Индий», завершённой в 1559 году, более чем через 60 лет после первого трансатлантического путешествия Колумба. Этот проповедник-доминиканец, отстаивавший интересы индейцев во время Вальядолидской хунты (1550—1551), был возмущён массовыми убийствами, совершаемыми конкистадорами. В его глазах экспедиция Колумба олицетворяла золотой век Конкисты — утраченную невинность той эпохи. В какой мере он подгонял цитаты из отчёта Колумба под собственую политическую повестку? Это ключевой вопрос. Как бы то ни было, этот реконструированный текст никак не способствовал росту прижизненной славы генуэзского мореплавателя. При жизни Колумба распространялись письма, отправленные сразу по его возвращении в апреле 1493 года, — хотя теперь мы знаем, что это были подделки, созданные по заказу Католических королей.

История, которую предстоит поведать, — это, по сути, реконструкция. Она представляет собой скорее акт памяти, нежели документальную хронику событий. Три каравеллы — «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» — вышли из андалузского порта Палос 3 августа, сделали остановку на Канарских островах и отправились в долгий переход через Атлантику.

В результате невероятной череды просчётов и упрямой веры в прочитанное — в частности, в труды Марко Поло, — генуэзский мореплаватель убедил себя, что мир меньше, чем думают, и что львиную его долю занимает Евразийский континент; ему казалось, что Испанию и Японию разделяет лишь узкое море.

Отправляясь в плавание по водам, которые тогда называли Морем Мрака, Колумб не бросал вызов бескрайней водной пустыне. В его судовом журнале нет ни тени тревоги — лишь ожидание и нетерпение. Спустя 10 дней после выхода с Канар и взятия курса строго на запад стаи птиц и скопления водорослей убедили его в близости островов. 17 сентября он заметил краба, а на следующий день — альбатроса. Он был уверен: земля близко. 25 сентября штурман поднялся на нос корабля и увидел на горизонте берег; Адмирал Моря-Океана опустился на колени, и весь экипаж вознёс хвалу Господу. Но увы — это оказалось ошибкой. Христофор Колумб записал в журнале: «На следующий день они взяли курс на юго-запад и поняли, что приняли за землю вовсе не сушу, а небо». Может быть, стоит поискать южнее? Согласно представлениям тогдашней географии, этот участок океана был усеян множеством островов. И всё же, как ни вглядывались моряки вдаль, земли на горизонте не было. Матросы были на грани бунта. Штурман готов был к ним присоединиться. Колумб же оставался непреклонен: курс — строго на запад.

Наконец, 12 октября они высаживаются на берег. Им навстречу выходят туземцы — нагие, прекрасные и мирные. Христофор Колумб, охваченный мистическим порывом, верит, что повторяет Исход, разыгрывает сценарий Апокалипсиса и ступает на землю Рая. Туземцы называют этот остров Гуанахани, поскольку он плавно изогнут, словно спина игуаны. Колумб даёт ему имя Сан-Сальвадор: ведь дать имя — значит уже вступить во владение. 21 октября он берёт курс на более крупный остров. Это Куба — или, точнее, сегодня мы знаем, что это Куба. Но Колумб готов поверить лишь в то, о чём читал в книге Марко Поло «Путешествия». Он восхищается богатой природой и немыслимой красотой вокруг. Однако, прежде всего, он стремится сравнивать, узнавать и покорять неведомое. Главное, чем он пытается соблазнить своих читателей-монархов, — это обещание золота, обращения в веру и крестового похода.

Каждое услышанное слово туземцев укрепляет его в собственной правоте. Он ступил на землю Кубы, и местные жители говорят о «Сибао» (месте, изобилующем камнями); Колумб же слышит «Сипанго» — так Марко Поло называл Японию, где дома якобы имели золотые крыши. Что дальше? «Канибас», — пытаются объяснить туземцы, и предупреждают: эти люди едят себе подобных. Слово «каннибал» происходит от этого этнонима — Canibas. Но Колумбу слышится «Великий хан» — китайский император, с которым он жаждет встретиться. А поскольку Марко Поло нигде не упоминал, что они каннибалы, Колумб решает, что туземцы просто ошибаются.

Современники могут видеть в нём икону рационализма, но Христофор Колумб — это прежде всего заядлый читатель, легко поддающийся очарованию удивительных историй. То, что он узнал из книг, для него важнее того, что у него перед глазами.

2 января 1493 года Колумб и его спутники вновь вышли в море, а 4 марта прибыли в Лиссабон, где объявили, что достигли Индии. Чего добивался Христофор Колумб? Того же, к чему стремились все средневековые путешественники со времён Марко Поло: отправиться с дипломатической миссией к Великому хану Китая, чтобы убедить его принять христианство и тем самым завершить объединение христианского мира. В предисловии он пишет, что католические монархи близки к этой цели: они изгнали мавров и евреев; Реконкиста завершена. И всё же крестовый поход продолжается; другие правители стремятся организовать его — начиная с короля Франции Карла VIII, который нацелился на Неаполь как на плацдарм для похода на Иерусалим. Золото с Запада должно было финансировать борьбу с мусульманами — таков был конечный замысел всей затеи с Индией.

Тем временем в мире

В Брюгге и Генте восстание закончилось, поскольку Франция и Священная Римская империя решили заключить мир. Тем временем на востоке укреплялась ещё одна держава: Московское царство воспользовалось смертью литовского короля Казимира IV, чтобы расширить свои владения. В Китае в 1492 году прорвало дамбы на реке Хуанхэ.

Были и радостные события: 8 февраля в аббатстве Сен-Дени состоялась коронация герцогини Анны, ставшей королевой Франции. После её бракосочетания с королём Карлом VIII, состоявшегося 2 месяцами ранее, герцогство Бретань вошло в состав Французского королевства.

В 1492 году ушли из жизни несколько правителей. Самым известным из них был флорентиец Лоренцо Великолепный — герой эпохи, которую называют итальянским Возрождением. Но были и другие. Знакомо ли вам имя Сонни Али Бера, правителя империи Сонгай? Он расширил её границы, распространив свою власть со столицы Гао на Дженне и Томбукту. Он был одним из самых могущественных монархов своего времени — как, по всей вероятности, и Дхаммачети, король-строитель и законодатель буддийского королевства Пегу, располагавшегося на территории нынешней южной Бирмы. Мир огромен — невероятно огромен, куда более обширен, чем можно себе представить, находясь в Санта-Фе.

Стрелять по часам

С 2020 года — от Бостона до Майами — статуи Христофора Колумба зашатались, а в Мехико уже готовятся заменить бронзовое изваяние конкистадора памятником представительнице коренного народа. Означает ли это, что эпопея Колумба подходит к концу? Можно было бы пафосно заявить, что эра Великих географических открытий завершилась, но, возможно, мы просто переносим свою мечту в иное измерение. Децентрализация взгляда — это часть другой истории, истории глобальной интеграции. Это, безусловно, по-прежнему «наша» история, вот только смысл самого понятия «мы» изменился. Возможно, именно об этом пишет португальскый писатель Мигел Торга из Сагриша, откуда отправлял свои экспедиции Генрих Мореплаватель: «Повинуясь без промедления, подобно летящему альбатросу, мы бросались с той белой скалы в лазурную бездну. И открывали самих себя. Мы видели себя частью вселенной в любом уголке земного шара, но прежде всего — в глубинах собственного смятения».

Что можно сказать о 1492 годе? Ни одно событие тогда ещё не имело мировых масштабов — ведь на Земле существовали миры, не знавшие друг о друге и не имевшие общего восприятия времени. Колумб открыл Новый Свет, но не осознавал этого — или не хотел осознавать. Мы ошибочно принимаем вестника Апокалипсиса за героя Нового времени. Он стремился не ускорить ход времени, а замедлить его; поэтому его победа вполне может оказаться сокрушительным поражением. Мы можем рассматривать различные ожидания конца света последних лет XV века как явления одной эпохи. Ожидание конца света двигало и португальскими экспедициями короля Мануэла I. В то же время на противоположном берегу Средиземноморья — от Магриба и Анатолии до самого Ирана — наступившее X столетие по хиджре (начавшееся в 1494 году) также породило надежды на приход муджаддида, призванного переустроить известный мир. Шах Исмаил — воплощение Али или Александра, перевернувший политический ландшафт Ирана начиная с 1501 года, — был окружён аурой мессианства. Именно это движение (известное как махдизм) породило мощную динамику махдавистского милленаризма в Индии вокруг фигуры Сайида Мухаммада (1443—1505), чьи последователи видели в падении Джаунпура и переходе власти к династии Лоди предвестие новой эры.

В 2000 году бразильские индейцы стреляли из луков по часам, установленным телекомпанией Globo для отсчёта времени до празднования 500-летия «открытия» Бразилии португальским мореплавателем Педру Кабралом, — повторяя тем самым действия парижских повстанцев времён Июльской революции, стрелявших по башенным часам, чтобы «остановить день». Это был подлинно революционный жест, утверждает Вальтер Беньямин, ибо «календари отсчитывают время не так, как часы».

ДАЖЕ НЕ ЛОЖЬ, А ЧИСТОЙ ВОДЫ ВЫМЫСЕЛ

«ДАР КОНСТАНТИНА», ОТ 315 ДО 1440 ГОДА

Константин, или как назвать и датировать христианскую империю

В истории имя Константин олицетворяет способность человека изменить течение времени. Приняв христианство в начале IV века н.э., этот император преобразил мир. У него было видение новой эпохи. В религии, которую тогда исповедовало лишь меньшинство — одной из многих восточных религий, распространившихся по Римской империи, — он разглядел новаторское учение, способное лечь в основу власти нового типа: христианской империи. Эта христианская империя была одной из великих грёз Средневековья — мечтой, пусть и иллюзорной, но такой, которую было бы ошибкой считать неактуальной для нас сегодня.

Такова краткая история императора, у которого была мечта. Но кем был Константин? Прежде всего, он был человеком, восстановившим императорскую власть в период потрясений, переживаемых Римской империей. В конце III века император Диоклетиан учредил систему тетрархии, при которой империей правили два августа, а помогали им два цезаря. Отец Константина, Констанций Хлор, был одним из таких цезарей, впоследствии ставших августами. Когда в 306 году он скончался в Британии, система дала сбой: возникло 7 претендентов на императорский трон. Константину, которому тогда было за 30, удалось устранить соперников и восстановить единство государства. Решающая битва произошла 28 октября 312 года у Мульвийского моста через Тибр, на окраине Рима. Его противник Максенций погиб в бою. На следующий день Константин торжественно вошёл в Рим.

Это был триумф христианства. Император рассказывал — или, по крайней мере, так утверждает Евсевий Кесарийский, описавший этот эпизод в своей «Церковной истории», — что накануне битвы ему приснился сон. В этом сне он увидел в небе сияющий символ «XP» (первые две буквы слова «Христос») и сопровождавший его девиз: «Сим победиши». Этот символ украшал щиты его воинов. Таким образом, в тот день именно Бог христиан даровал ему победу, и Константин принял христианство (эта иудейская секта, к тому времени, вероятно, уже привлекла на свою сторону десятую часть населения империи).

Хотя большинство историков полагают, что Константин принял крещение лишь незадолго до своей смерти в 337 году, его обращение в новую веру можно датировать 312 годом. Привело ли это событие к христианизации Римской империи? Подобный взгляд предполагает драматическую, провиденциальную трактовку истории — ту самую, что впоследствии была закреплена в трудах христианских авторов. В действительности же историкам сегодня известно, что христианизация империи была постепенным и противоречивым процессом, растянувшимся на весь IV век и сопровождавшимся многочисленными поворотами вспять.

Если память о Константине жива в современном Риме повсюду, то это потому, что император — возводя величественные базилики, и прежде всего собор Святого Иоанна Латеранского (кафедральный храм епископа Рима), — превратил столицу Римской империи в христианский город. И всё же христианство не «заполнило собою весь ландшафт», пользуясь выражением Поля Вена.

Вплоть до самой смерти Константин сохранял за собой титул Pontifex maximus, дававший ему власть над языческими культами, и продолжал чеканить монеты с изображением языческого символа sol invictus. В 321 году он провозгласил воскресенье — «день солнца» (dies solis на латыни, Sunday на английском) — днём ​​отдыха. Таким образом, христианский седьмой день совпал с языческим праздником. Эта манипуляция с календарём вновь проливает свет на важнейший исторический факт: Константин лишь облачил имперский Рим в христианские одежды.

Какую дату следует считать моментом зарождения христианской империи? Миланский эдикт 313 года, провозгласивший свободу вероисповедания на всей территории империи? Но на практике эта свобода была обеспечена ещё раньше — после прекращения (пусть и временного) масштабных гонений на христиан в 311 году. Или же стоит выбрать дату проведения Первого Никейского собора в 325 году? Это был бы более обоснованный поворотный момент, ведь именно тогда Константин выступил в роли великого зодчего христианской церкви, созвав важнейший Вселенский собор, который примирил разобщённые восточные течения посредством «Никейского Символа веры» — краткого выражения единого вероучения, сохранившегося в христианской традиции как credo.

От исповеди к «дару»: текст-призрак

Идея христианской империи принимала в Средневековье различные формы — византийскую, каролингскую и оттоновскую. И всё же для системы средневековой власти была характерна не столько христианизация империи, сколько «империализация» христианства. В её основе лежали не имя, не дата и даже не памятник. Вернее, если это и был памятник, то памятник бумажный. Этот текст, освящённый временем и традицией, носит название Constitutum Constantini — так он именуется в древнейшей из известных на сегодняшний день рукописей, хранящейся в Национальной библиотеке Франции; рукопись была переписана в IX веке, вероятно, в одном из крупных королевских аббатств Франкского государства. Именно этот текст сегодня известен как «Дар Константина».

В нём Константин говорит: «Во имя святой и нераздельной Троицы — Отца, Сына и Святого Духа (здесь узнаётся Символ веры Никейского собора), Цезарь Флавий Константин, император во Христе Иисусе — одном из Лиц этой святой Троицы, Господе Боге и Спасителе нашем, — верный, кроткий, великий, благодетельный ... к святейшему и блаженнейшему отцу отцов Сильвестру, епископу Рима и Папе (с IV века епископа Рима — главу церкви — называли Папой, а Сильвестр занимал этот пост с 315 года вплоть до своей кончины в 335 году; однако Константин обращается не только к непосредственному преемнику Петра, но и ко всему ряду его преемников) … ко всем понтификам, его преемникам, которые будут восседать на престоле блаженного Петра до скончания времён...».

Название «Дар» относится лишь ко второй части этого указа. Документ состоит из confessio (исповедания веры), датированного 315 годом, и donatio (акта дарения) от 317 года — что само по себе является странным хронологическим несоответствием. В первой части Константин заявляет о своём обращении ко Христу и принятии спасительных вод крещения. Он страдал проказой, и учение Сильвестра избавило его от этого проклятия язычества. Поэтому император желает отблагодарить своего благодетеля, поставив его во главе всех священнослужителей римского мира и наделив статусом, подобным положению царя.

Но это ещё не всё. Император жалует папе Сильвестру и его преемникам целый ряд владений и привилегий: первенство над четырьмя кафедрами — Антиохийской, Александрийской, Константинопольской и Иерусалимской; базилики Святого Петра (в Ватикане) и Святого Павла за городскими стенами вместе с их сокровищами и приписанными к ним владениями в Иудее, Греции, Азии, Фракии, Африке, Италии и на островах; Латеранский дворец и императорские регалии; и, наконец, город Рим, Италию и западные провинции.

Это любопытный текст, в котором Константин, по сути, отказывается от власти над всей западной половиной империи, «дабы верховная власть понтифика не была умалена, но, напротив, возвеличена в славе и могуществе». Речь идёт о масштабном перераспределении власти: «Посему мы сочли логичным перенести нашу империю и нашу царскую власть в восточные земли, возвести город, носящий наше имя, в удобном месте провинции Византия и утвердить там нашу империю». Этим городом стал Константинополь, который император провозгласил своим «вторым Римом», — правда, лишь 1 мая 330 года. Это вторая странность — хотя, как мы увидим, далеко не последняя. Как объяснить временной разрыв между предполагаемой датой «Дара Константина» (315 или 317 год) и одним из событий, имевших фундаментальное значение для истории Римской империи, — основанием Константинополя в 330 году?

Между империей и папством: спор о толковании

На самом деле временной разрыв куда более внушителен: он охватывает не 15 лет, а более 5 столетий. Как уже отмечалось, этот текст встречается в нескольких рукописях IX века в составе канонических сборников церковных законов. И всё же складывается впечатление, что церковь не претендовала на те — огромные — привилегии, дарованные Константином; словно текст его «Дара» был предан забвению. Лишь во второй половине XI века римские папы начали всё настойчивее ссылаться на этот документ, чтобы обосновать свои притязания и заявить о своих правах в противостоянии с императором. В 1081 году папа Григорий VII — посредством навязанной императору клятвы — потребовал от него уступить те «земли, которые император Константин даровал святому Петру». Имя Григория VII закрепилось за церковной реформой, известной в историографии как «григорианская реформа», хотя в действительности она началась ещё до его понтификата. Современные историки Средневековья рассматривают эти события как важнейший поворотный момент, преобразовавший не только церковь, но и общество в целом: церковный институт стал организующим началом нового мироустройства, основанного на разделении духовенства и мирян.

Хотя «Дар Константина» — это действительно памятник, по-настоящему значимым он стал лишь в XII веке, когда начал служить инструментом утверждения папской власти. Папские правоведы всё чаще обращались к римскому праву за определением понятий власти (potestas) и господства (dominium). В 1140-х годах они составили фундаментальный свод церковного права, известный как «Декрет Грациана». В первоначальную редакцию этого труда текст «Дара Константина» не входил, однако уже в 1150 году он был добавлен первым учеником Грациана — Паукапалеем. Таким образом, по своей сути это полемический текст, сопровождавший противостояние между папством и империей и отражавший растущие теократические амбиции пап, стремившихся утвердить своё верховенство путём подражания имперским образцам.

В начале XIII века папа Иннокентий III придал этим притязаниям новый импульс и теоретическое обоснование, разработав теолого-политическую систему, в которой папа становился верховным владыкой как в духовных, так и в светских делах. В проповеди, произнесённой в день святого Сильвестра (31 декабря), он заявил, что Константин, сохранив за собой regnum Orientis (царство Востока), передал папе regnum Occidentis (царство Запада). Конфликт стал неизбежным. Напряжённость возросла при папах Григории IX и Иннокентии IV, которые в 1230-х и 1240-х годах вели ожесточённую борьбу с императором Фридрихом II. Текст превратился в мощное оружие для подкрепления папских притязаний. Папы также распространили действие «Дара» — который теоретически касался лишь западной части Римской империи — на весь мир. Так, в письме к императору Фридриху II от 23 октября 1236 года папа Григорий IX приравнял «Дар Константина» к наделению наместника Петра «первенством над всем миром — над всем сущим и над всеми людьми».

«Дар» в изображениях

Чтобы в полной мере оценить масштаб папских амбиций, отправимся в Рим, где память о «Даре Константина» нашла яркое отражение — как раз в те годы обострённого политического противостояния, когда на этот документ ссылались особенно часто. В 1245 году на Лионском соборе папа Иннокентий IV низложил императора Фридриха II. Управление Римом он поручил своему викарию, кардиналу Стефано Конти, который в следующем году решил возвести капеллу в базилике Санти-Куаттро-Коронати. Это не просто рядовой римский храм. Она посвящена 4 неизвестным мученикам, казнённым в III веке по приказу императора Диоклетиана за отказ принести жертву языческим богам (отсюда и название «Четыре увенчанных мученика», где венец символизирует мученический подвиг), и является одной из старейших и наиболее почитаемых церквей Рима. Расположенная неподалёку от Латеранского дворца, она также служила крепостью, где люди укрывались в случае нападения императорских войск или их римских союзников. Стефано Конти не только укрепил сооружение, но и заказал росписи для капеллы Святого Сильвестра; на них были изображены сцены из Ветхого и Нового Заветов, а также — в нижнем ярусе — цикл из 11 картин, повествующих об отношениях папы Сильвестра и императора Константина. Это насыщенное образами пространство было и местом паломничества: освящённая в 1247 году, капелла стала одной из остановок на покаянном маршруте Страстной недели. Однако запечатлённые здесь образы также раскрывают политический процесс.

На западной стене, под сценой Страшного суда, первая фреска изображает недуг правителя мира: Константин поражён проказой, и язычники предлагают ему исцелиться, омывшись в крови 3000 мальчиков. Император великодушно успокаивает потенциальных жертв и их семьи: он не станет искать исцеления такой ценой. Однако его состояние ухудшается. И вот, мучимый болезнью, он видит сон, в котором ему являются апостолы Пётр и Павел — фигуры, которые в XIII веке символизировали сподвижников римских пап (хотя сам Константин этого ещё не знает). Явившиеся во сне наставляют его разыскать преемника Петра — Сильвестра, укрывшегося на горе Соракта. На следующих сценах показан путь 3 императорских посланников, встречающихся с Сильвестром. По возвращении в Рим папа показывает императору изображения тех, кто явился ему во сне. Константин узнаёт их и благодаря этому обретает исцеление.

Седьмая сцена изображает сам «Дар Константина». Император стоит на коленях перед папой, восседающим на троне и благословляющим его правой рукой. Папа вручает ему фригийский колпак — высокий белый конический головной убор, символизирующий духовную власть понтифика (этот убор скоро трансформируется в тиару — монаршую корону, означающую также и светскую власть папы). Кроме того, левой рукой император Константин держит под уздцы белого коня, нагруженного дарами и покидающего Рим; среди этих даров — Латеранская резиденция. На следующей сцене император ведёт коня папы к воротам дворца. Он выступает в роли стратора — конюшего, который идёт пешком рядом с всадником.

Таким образом, это воплощение в изображениях притязаний папства на политическое превосходство над императором — подлинный акт овладения: Латеранским дворцом, властью над Римом и господством над итальянскими провинциями Запада, а сверх того — и самой идеей светской власти. На противоположной стене сцену Распятия обрамляют два чуда, совершённых святым Сильвестром: в первом папа воскрешает быка, принесённого в жертву иудеями, во втором — убивает дракона, опустошающего римские земли. Подобно новому Моисею, он ведёт свой народ сквозь невзгоды; подобно новому Христу, он одерживает победу над всеми врагами веры — будь то дракон, олицетворяющий Фридриха II, или Зверь Апокалипсиса в день Страшного суда. Вооружённый двумя мечами, он предстаёт одновременно как священнослужитель и как царь. Фрески церкви Санти-Куаттро-Коронати являют нам образ теократической власти, рождённый в разгар противостояния папы и императора.

Тень сомнения

«Дар Константина» стал мишенью для противников папской власти: его легитимность оспаривалась, а толкование подвергалось критике. Эти противники происходили главным образом из самой церкви (или связанных с ней кругов) — из реформаторских движений, которые во имя евангельской чистоты осуждали богатство и высокомерие обмирщённой церкви. Ещё в начале XIV века Данте восклицал в «Аде»: «О, Константин, какое зло порождено не обращением твоим, а тем даром, что принял от тебя первый богатый Папа». Это представление о «Даре Константина» как о яде, развратившем раннюю церковь, — нашло широкий отклик в XIV веке, особенно среди францисканцев.

После Великого западного раскола 1378 года этот спор из моральной плоскости перетёк в юридическую. Христианский мир оказался разделён между римским и авиньонским папством. Французская сторона оспаривала саму идею теократии, рассматривая дарственную как незаконную передачу светской власти, в то время как в Англии богослов Джон Уиклиф утверждал, что этот документ означал отступление от принципов ранней церкви. Постепенно дискуссия пришла к необходимости реформ и возвращению к коллегиальной форме церковного управления, поскольку созыв Вселенского собора стал единственным способом восстановления единства. «Дар Константина» оставался инструментом политической борьбы, однако характер этой борьбы изменился: если в XI—XIV веках из-за этого текста сталкивались сторонники папы и императора, то теперь он оказался в центре конфликта внутри самой церкви, противопоставив приверженцев монархической модели сторонникам коллегиального управления.

На Базельском соборе 1433 года вопрос о «Даре Константина» впервые был поставлен не в плоскости его легитимности или юридической силы, а в плоскости его подлинности. Разумеется, сомнения в отношении этого текста высказывались и прежде: он содержал множество противоречий и, что примечательно, вновь всплыл после более чем 5-векового забвения именно тогда, когда это было наиболее удобно.

Для его чтения требовалось глубокое знание латинской культуры и античных текстов. Именно таким знанием обладал Николай Кузанский — видный религиозный мыслитель и мистик, будущий кардинал. Он выступал за коллегиальное управление церковью и за примирение Восточной и Западной церквей. Николай Кузанский написал важный богословский трактат «De concordantia catholica» (1433), призванный устранить препятствия на пути к этому сближению. «Дар Константина», безусловно, был одним из таких препятствий; при этом очевидно, что суть спора сводилась уже не столько к самому императорскому указу, сколько к осмыслению природы церкви.

В своём трактате Николай Кузанский вышел за рамки юридической интерпретации текста и заявил о его подложности, опираясь прежде всего на исторические доводы (неправдоподобность содержания и полное отсутствие упоминаний в других источниках на протяжении нескольких столетий). Единственной целью Николая Кузанского было исключить этот текст из богословских дискуссий. Иначе обстояло дело с Лоренцо Валлой, который превратил опровержение подлинности «Дара Константина» в сенсационное событие.

После Лоренцо Валлы: история продолжается

Написанный в 1440 году, трактат Лоренцо Валлы «De falso credita et ementita Constantini donatione» («О ложном и вымышленном Даре Константина») представляет собой своего рода манифест: «Я стремлюсь лишь искоренить заблуждения в умах людей и избавить их от пороков и преступлений — будь то посредством увещевания или гневной отповеди». Гуманист ставит своей целью не только «искоренить заблуждения», но и сокрушить папскую тиранию, истоки которой он усмотрел в «Даре Константина» — фальшивке, на которой зиждились Папская область и юрисдикция Папы над церковными ленами. Валла выступает против папы Евгения IV (к которому питал личную неприязнь) и в поддержку своего покровителя, короля Альфонсо V Великодушного, в разгар войны за наследство между Анжуйским и Арагонским домами — конфликта, ключевым моментом которого был вопрос о папском суверенитете над Сицилией.

Текст Лоренцо Валлы — это oratio, блестящий образец гуманистической риторики, примечательный прежде всего своей виртуозностью. Поворотным моментом здесь становится решительный разрыв со всей средневековой традицией. Подойдя к делу как юрист, Валла анализирует понятия дарения, владения и пользования. Он обращается к древнейшим рукописям «Декрета» Грациана и обнаруживает, что в них этот текст отсутствует. Как антикварий, он задаётся вопросом: почему столь важный документ был доверен недолговечному папирусу или пергаменту, а не высечен на мраморе или отлит в бронзе? Как филолог, он проводит блистательное исследование, выявляя варваризмы и анахронизмы в самом языке документа. Автор труда «Об изяществе латинского языка» (1444) стремился вернуть латыни её первозданную чистоту — идеал, который в действительности никогда не существовал, но был изобретён им для этой цели. При этом он прекрасно осознавал историческую природу языка. Это позволило ему вынести вердикт: фальсификатор приписал «варварский язык образованному веку».

Если труд Лоренцо Валлы, в отличие от сочинений Николая Кузанского, сохранился для потомков, то причина этого кроется не в его непосредственном влиянии на современников. Это влияние было минимальным — тем более удивительно, учитывая, что вскоре после смерти папы Евгения IV Валла получил должность при римском дворе. Не стоит поэтому представлять себе политический скандал масштаба того эффектного, театрального жеста, который столь искусно разыграл этот мастер самопродвижения. И всё же именно в интеллектуальной сфере произошёл взрыв, сработавший подобно часовому механизму и запустивший медленную, но длительную реакцию. Его аргументация стала своего рода захватом власти: гуманисты утверждали свой авторитет в отношении античного наследия, минуя средневековую традицию.

Текст Лоренцо Валлы по-прежнему представляет огромный интерес. Разоблачив ложность документа, служившего своего рода «мифом об основании», он воздвиг памятник критическому методу, заложив основы исторических исследований и научных методов, позволяющих отличать истину от вымысла. Методы Валлы используются профессиональными историками по сей день. Он заметил, что формулировки «Дара Константина» «отдают церковным стилем», — и в этом суждении оказался совершенно прав. Однако, хотя ему удалось убедительно доказать, что «Дар» является подделкой, у него не было средств точно определить дату её создания.

Когда была создана фальшивка?

Располагаем ли мы сегодня средствами, которых не было у Лоренцо Валлы? И да, и нет. Да — поскольку продолжающиеся исследования позволяют нам выдвигать гипотезы; нет — поскольку эти гипотезы не дают абсолютной уверенности. Сегодня существуют две основные гипотезы. Первая (пожалуй, преобладающая в научной среде) гласит, что подделка была создана в Риме, в папской канцелярии — возможно, клириками Латеранского дворца, учитывая, какое внимание в тексте уделено Латеранской базилике (базилике Святого Иоанна). Согласно этой версии, текст датируется 750—760 годами — периодом, когда формировался союз пап с франками (при Пипине Коротком), увенчавшийся впоследствии коронацией Карла Великого императором в 800 году.

Вторая гипотеза, у которой также есть сторонники, предполагает более позднее происхождение документа: он мог быть составлен в 830-х или 840-х годах франкскими монахами, поддерживавшими папу в противостоянии с императором Людовиком Благочестивым (преемником Карла Великого) в период кризиса отношений между двумя источниками власти. Сделать окончательный выбор между этими двумя гипотезами крайне сложно. В любом случае, однако, речь идёт о подделке эпохи Каролингов, опирающейся на «Actus Silvestri» — во многом вымышленный агиографический текст, послуживший также текстовой основой для цикла изображений в капелле Санти-Куаттро-Коронати.

Таким образом, эта подделка вписывается в контекст возвышения одновременно папской власти и новой имперской власти на Западе: её цель — подчеркнуть как разрыв с Востоком (что является ключевым моментом в фальшивом «Даре Константина»), так и тесную связь между папством и империей. Она обусловлена геополитическими процессами рубежа VIII и IX веков: христианской и имперской идеей, олицетворяемой фигурой Константина; эмансипацией Запада от византийского мира; а также значимостью франкской державы.

Тем временем в мире

Всё зависит от того, как датировать этот текст, который, как нам теперь известно, является подделкой. Если исходить из предполагаемого времени его создания (315 или 317 год), то он оказывается современником династии Цзинь, императоры которой объединили Китай после эпохи Троецарствия.

Однако, если взять вероятную дату его фальсификации (750 или 830 год), то взгляд следует обратить на Аббасидский халифат. Багдад, основанный в 762 году, был тогда столицей самой могущественной империи мира. Впрочем, эпоха Каролингов стала лишь «ложным началом»: хоть «Дар Константина» и был создан в этот период, текст никому не был известен.

С точки зрения историка, текст по-настоящему оставляет след в истории лишь тогда, когда его цитируют, упоминают или используют, — в данном случае, начиная с XIII века. Таким образом, важнейшим периодом его существования как текста стали 1230-е и 1240-е годы, совпавшие с экспансией Монгольской империи при преемниках Чингисхана.

Но, возможно, истинной датой «Дара Константина» следует считать момент его опровержения Лоренцо Валлой в 1440 году. В таком случае он оказывается современником возвышения ацтекского правителя Монтесумы I в Мексике или образования королевства Мономотапа в Зимбабве.

Империя обмана

«Дара Константина» в действительности никогда не существовало, а теократическая мечта пап так и не воплотилась в жизнь. Таким образом, история «Дара Константина» не заканчивается на сенсационном разоблачении 1440 года — событии, закрепившем за итальянскими гуманистами репутацию разрушителей Средневековья. Опровержение подлинности документа принесло Лоренцо Валле широкую известность. Но его текст получил распространение лишь в 1480-х годах. Он был напечатан в Страсбурге в 1506 году и впоследствии использовался в антипапской полемике в эпоху Реформации. Это объясняет, почему деятели католической Контрреформации продолжали отстаивать подлинность «Дара Константина». В 1559 году имя Лоренцо Валлы было внесено в Индекс запрещённых книг, где оно оставалось вплоть до 1881 года. К тому времени объединение Италии уже сделало светскую власть папы достоянием прошлого, хотя официальное урегулирование отношений между итальянским правительством (возглавляемым тогда Муссолини) и Святым престолом произошло лишь после подписания Латеранских соглашений 1929 года.

Впрочем, ещё в XVII веке церковь перестала делать вид, что верит в «Дар Константина», и больше не использовала его в качестве аргумента. Да и идёт ли здесь речь о вере? Обязательно ли верить в истинность того, что сам же и выдумал, чтобы придать этому большую убедительность? Историки потратили немало сил, пытаясь оценить искренность императора Константина, когда он превратил своё личное обращение в христианство (в 312 году) в политическое оружие для защиты собственного видения империи. Не следует выносить и моральных суждений по поводу того, что «Дар Константина» оказался подделкой: в Средние века фальсификация документов была распространённым способом придания им авторитета. А те, кто обнаружил этот документ в XII веке, совершенно закономерно сочли его весьма древним текстом, поскольку эпохи Константина и Карла Великого сливались для них в тумане прошлого.

Итак, к какому же периоду на самом деле относится подложный «Дар Константина»? 315 год — это фантомная дата, призрак, преследовавший Средневековье и порождённый в эпоху Каролингов. По-настоящему значимым этот документ стал лишь тогда, когда оказался в центре борьбы за власть, изменившей его роль: сначала он служил символом светской власти церкви, а впоследствии стал мишенью для тех, кто стремился эту власть оспорить. Таким образом, этот текст — своего рода призрак, блуждающий по страницам средневековой истории; в конечном счёте, он представляет собой лишь то, как он использовался в последующие эпохи. И поскольку он обнажает ключевые линии раскола средневековой Европы — между Востоком и Западом, церковью и государством, традицией и критическим осмыслением, — он также помогает нам понять, как эти же линии продолжают проявляться на наших глазах. Это верно и сегодня, когда мы всё лучше осознаём силу империи обмана и понимаем, что события, которых никогда не было, формируют историю ничуть не в меньшей — а порой и в большей — степени, чем события, имевшие место на самом деле.

ОТКРОВЕНИЕ ЭХНАТОНА

СЕРЕДИНА XIV ВЕКА ДО Н.Э.

Памятное событие

Жил-был фараон, который сменил имя. Между 4-м и 6-м годами своего правления — точную дату установить трудно, но, вероятно, это произошло в середине XIV века до н.э. — Аменхотеп IV стал Эхнатоном. Он сменил имя, потому что сменил бога: имя Аменхотеп означает «Амон доволен», тогда как Эхнатон — «полезный для Атона». Сменив бога, фараон также основал новую столицу — Ахетатон — в пустыне в Среднем Египте (сегодня город известен как Телль-эль-Амарна). Это был священный город, прославлявший его как основателя нового культа Атона — солнечного диска, видимого всем, в противовес Амону, который был сокрытым богом.

Такова история города Ахетатон («Горизонт Атона»), прошедшего путь от возникновния до исчезнования всего за 20 лет, и история имени Эхнатон, преданного забвению, пока в конце XIX века и город, и имя внезапно не были вновь открыты. С тех пор имя Эхнатона стало для нас символом религиозной революции, которая насильно, но ненадолго утвердила поклонение единому богу, став первым проблеском монотеизма. Это, безусловно, очень древняя история — история о стёртой памяти и ушедшей эпохе, — но, парадоксальным образом, это и история нашего времени, глубоко укоренившаяся в нашем коллективном сознании.

На вопрос «Сколько лет Эхнатону?» можно ответить так: едва 170, если отсчитывать его «возраст» от того момента, когда он вошёл в поле зрения мировой науки. Этот забытый фараон был заново открыт в 1856 году немецким исследователем Рихардом Лепсиусом, учеником Шампольона. Таким образом, история Эхнатона — вплоть до обнаружения Людвигом Борхардтом в 1912 году бюста его супруги, царицы Нефертити, — оставалась немецкой историей, частью националистического соперничества XIX века. Именно француз, Урбен Буриан, в 1884 году расшифровал текст «Великого гимна Атону» — молитвы солнцу («Когда ты заходишь, земля погружается во тьму...»), в которой тут же увидели параллели с библейским 104-м псалмом («Ты наводишь тьму, и делается ночь...»). К этому следует добавить открытие в 1887 году первых дипломатических писем из Амарны — если не самый древний, то, безусловно, один из наиболее целостных и старинных архивов, сохранившихся в истории человечества.

С самого начала необходимо отметить этот поразительный парадокс: именно потому, что Амарна была покинута, её руины сохранились; именно потому, что древние египтяне стремились вычеркнуть правление Эхнатона из потока времени, он сегодня столь ощутимо присутствует в нашей жизни. Иными словами, в Древнем Египте намеренное забвение оставляет больше следов, чем память.

Египет эпохи фараонов завораживает нас своими образами и памятниками, однако он практически ничего нам не завещал, поскольку — в отличие от библейской и греко-римской эпох — там так и не сложилось канонической текстовой традиции. Религиозная революция Эхнатона — это прежде всего археологическое открытие, порывающее с характерным для египтологии «режимом документальности крайне низкой интенсивности».

Отсюда и сложность интерпретации: история Эхнатона во всех отношениях необычна, и именно эта необычность позволяет по-новому, с неожиданной стороны взглянуть на основы власти фараонов. При этом правление Эхнатона продлилось всего 17 лет. Если учесть, что египетская цивилизация — которую мы сегодня воспринимаем как грандиозную эпоху, охватывающую более 3 тысячелетий, — к тому времени уже насчитывала 18 веков, то этот период составляет едва ли 1% от уже прошедшего времени. Этот «момент Эхнатона» был стёрт из официальной памяти древних египтян: свидетельством тому служит, например, список в храме в Абидосе (к северу от Луксора), где фараон Сети I (правивший спустя полвека после Эхнатона) велел изобразить картуши 76 своих предшественников, но опустил имена тех, кого считал нелегитимными правителями. Вот почему главная задача историка — вернуть этот выпадающий из общего ряда период правления в историю власти фараонов и восстановить его место в исторической хронологии.

Монополия на Бога

Правление Эхнатона — это прежде всего поле для гипотез, особенно в том, что касается датировки самого этого периода: начало — 1358 или 1346 год до н.э., конец — 1340 или 1329 год до н.э. Эта неопределённость обусловлена ​​тем, что неизвестно, взошёл ли Эхнатон на престол сразу после смерти своего отца, Аменхотепа III, или же этому предшествовал период соправления, в течение которого он выступал лишь в роли правителя Нижнего Египта. Гипотеза о соправлении сохраняется в научной литературе отчасти потому, что власть фараона зачастую носила двойственный характер, отражая существование двух египетских царств — Северного и Южного, — а также наличие двух корон, которые носил фараон.

Таким образом, использование слова «Египет» в единственном числе — это историографическая условность, подобно тому как условным является и деление истории на династии. Эхнатона относят к фараонам XVIII династии (1550—1292 гг. до н.э.), хотя правила династического престолонаследия отнюдь не были чётко определёнными. Также принято считать, что именно XVIII династия открыла эпоху Нового царства, длившуюся полтысячелетия; однако государство Тутмосидов было не просто «новым» царством, а первой настоящей империей в истории Египта. Именно в период правления Тутмоса I (1504—1492 гг. до н.э.) власть фараонов распространилась за пределы долины Нижнего Нила, положив начало экспансии, которую по праву можно назвать имперской. Около 1400 года, на пике своих завоеваний, новая империя занимала обширный межконтинентальный регион протяжённостью 2000 километров — от 4-го порога Нила в Нубии до северных областей современного Ливана в Леванте. В XV веке эта динамика развития приносила выгоду тем социальным группам, которые сформировали так называемый «монархический класс»: воинам, ремесленникам, администраторам и жрецам Амона.

Среди многочисленных божеств египетской религиозной системы Амон — «сокрытый» бог, владыка и демиург — занимает исключительное место, а его храм в Карнаке является крупнейшим и богатейшим из всех египетских святилищ. Это объясняется, во-первых, его статусом династического бога и гаранта царской власти, а во-вторых — его природой как солярного божества. В этом отношении он не одинок: весь египетский пантеон испытал влияние древнего культа солнца, зародившегося в Гелиополе, — вплоть до появления в XV веке до н.э. синкретических образов, таких как Амон-Ра-Хорахти (Амон-Ра, солнце в облике Хора, владыки горизонта). Приказав удалить имя бога Амона с общественных памятников ради утверждения культа Атона, Аменхотеп IV сменил имя на Эхнатон, тем самым решительно порвав с прошлым. И всё же с духовной точки зрения культ Атона представлял собой лишь радикализацию давней гелиопольской солнечной традиции — традиции, которую династия Тутмосидов возрождала начиная с правления Тутмоса IV (деда Эхнатона), то есть примерно с 1400 года до н.э.

Вопреки поверхностной оценке, Эхнатон не был революционером: он не посягал ни на административные структуры, ни на основы власти фараонов в Египте. Напротив: развивая имперские устремления эпохи Тутмосидов, культ Атона усилил тенденцию к обожествлению государства, вновь утвердив ритуальную роль фараона. Институт священной монархии, вероятно, ослаб в XV веке до н.э. вследствие роста личной религии, предполагавшей непосредственную связь человека с божеством; именно эта связь впоследствии и была монополизирована властью фараона.

Ведь Атон — это не мифическое божество, а космическая сила. На рельефных изображениях от солнечного диска исходят лучи, заканчивающиеся маленькими ладонями. Эти ладони охватывают и поддерживают всех живых существ, но лишь фараону они подносят знаки, дарующие дыхание жизни, которым питаются боги. Тем самым фараон становится живым воплощением этой силы. Солнце светит всему человечеству, но этический ориентир оно даёт лишь фараону. Иными словами, оно служит источником жизни для всех, но источником смысла — для одного, который благодаря этому монополизирует связь с Богом.

Иконоборчество и символическая революция: является ли культ Атона монотеизмом?

Был ли Эхнатон действительно «первой личностью в мировой истории», как утверждал американский археолог Джеймс Генри Брэстед в 1909 году? Одно можно сказать наверняка: изображения самого фараона и его семьи доминировали в иконографии той эпохи. Однако это произошло благодаря тому, что само развитие форм пошло по иному пути. Ярким примером служит колоссальная статуя из Большого храма Атона в Карнаке, изображающая андрогинного Эхнатона в набедренной повязке с «солнечной» плиссировкой. Вытянутый назад череп, выдвинутые вперёд челюсти, выступающий живот, округлые ягодицы и широкие бёдра — всё это создает эстетику плавных линий, резко контрастирующую с той эволюцией силуэтов, которая в ином случае вела бы от египетской эпохи к греческой. В наших глазах это рождает художественную форму, которая была упразднена, но не стёрта из памяти, — форму, выпадающую из устоявшейся генеалогии стилей.

Радикальность эпохи Эхнатона заключается в том, что она бросила вызов самой природе изображения. Во-первых, потому, что эта контррелигия спровоцировала впечатляющую, но мимолётную символическую революцию. Во-вторых — и это главное, — она привела к иконоборчеству, то есть к физическому уничтожению изображений.

Культ Атона не нуждался в статуях божества, поскольку предлагал верующим бога, видимого для всех. Эхнатон олицетворяет собой поворотный момент в истории человечества: бурное вторжение контррелигии и опыт религиозного противостояния. Этот опыт был радикально новым для египтян, не привыкших к столкновению с иной религией и знавших лишь о существовании других богов, чьи имена они попросту переводили на свой язык.

Можно ли в полной мере назвать монотеизмом религию Атона, насаждавшуюся Эхнатоном? Дихотомия между монотеизмом и политеизмом — лишь плод религиозных споров в Европе XVII века. В действительности же монотеизм отличается от политеизма не наличием единого Бога, а отсутствием других богов. Фараон низверг богов: он закрыл их храмы, стёр их имена и положил конец их почитанию. Жрецы утверждали, что отправление ритуалов поддерживает космический порядок. Но как это отразилось на простых людях? Сказать наверняка трудно; можно лишь предположить, что закрытие храмов затронуло их в меньшей степени, чем исчезновение празднеств. Религия Египта была религией процессий, во время которых в назначенные дни в городах сокровенное представало перед взором публики. Именно на этой городской сцене и разворачивается данная история.

Тель-эль-Амарна — новая столица новой империи

На 4-м году своего правления царь вместе с супругой, царицей Нефертити, отправился в место, «указанное самим Атоном», — туда, где суждено было возникнуть Ахетатону, «Горизонту Диска». Именно в этой пустынной местности в Среднем Египте — известной сегодня как Тель-эль-Амарна — он основал новую столицу, город, служивший одновременно священным центром и царской резиденцией. Разумеется, это был не первый случай, когда политические или династические потрясения сопровождались переносом столицы: ещё в эпоху Среднего царства основатель XII династии Аменемхет I (ок. 1994—1964 гг. до н.э.) покинул Фивы, чтобы основать новую столицу — город, чьё название символизировало территориальные амбиции правителя: Иттауи, «захвативший обе земли».

С геополитической точки зрения этот шаг символизировал объединение Верхнего и Нижнего Египта, поскольку новая столица располагалась на равном удалении от Фив и Мемфиса — двух центров власти фараонов. Важным было не только местоположение, но и сам ландшафт выбранной территории. Владения Атона, занимавшие площадь в 300 квадратных километров, представляли собой обширный природный амфитеатр из гор, очертания которых напоминали форму солнечного диска. Периметр этой территории был отмечен 14 пограничными стелами. Столь системное обозначение границ было уникальным явлением в истории египетского градостроительства; на стелах была запечатлена история основания города — пояснялось, что это место было указано царю божеством и не принадлежало ни одному другому богу. Из этих 14 стел 11 располагались на восточном берегу Нила. В отличие от Фив, где дворцы и некрополи находились на западном берегу реки, здесь «контррелигия» Атона нашла выражение в инверсии топографии, что повлекло за собой и изменение характера культа мёртвых.

Город, занимавший площадь в 1000 гектаров, не имел строгого плана застройки, однако его структура определялась церемониальной осью, проходившей с севера на юг. Эта ось соединяла дворец царя (расположенный у водоёма, окружённого вольерами для птиц) и дворец царицы, проходя мимо открытого Большого храма Атона. Изображения в гробницах царских приближенных, высеченных в скалах к востоку от города, позволяют понять принципы этой градостроительной «сценографии»: город выступал в роли театра, где главным событием было появление правителя на публике. Амарна олицетворяет не только перенос столицы империи, но и своего рода изоляцию — добровольное сосредоточение власти фараона в рамках единственного культа, где Атон царил как небесный фараон. Царский двор собрался в этом новом городе, организованном вокруг «солнечной оси». Однако обнаружение в домах ремесленников надписей, прославляющих Амона, свидетельствует о том, что эта приверженность культу Атона ограничивалась лишь элитой.

Открытие Амарны — редкий для археологии случай, когда находки рисуют картину, резко контрастирующую с историческими данными, зафиксированными в письменных источниках. Столица была покинута всего через 30 лет после основания. Вероятно, именно поспешность, с которой город был оставлен, способствовала сохранности (или, по крайней мере, доступности для изучения) его руин. В отличие от Гелиополя или Мемфиса, археологам здесь не приходится пробиваться сквозь наслоения эллинистической, римской и исламской эпох, чтобы добраться до первоначального уровня застройки. И хотя эта местность была обследована ещё во время египетского похода Наполеона Бонапарта в 1799 году, связь этого места с обнаруженными здесь гробницами была установлена ​​лишь в 1824 году.

От Амарнского архива до талататов: поворот истории вспять

В 1887 году египетская крестьянка, перекапывавшая груды мусора в поисках себаха (богатого азотом удобрения, образующегося при разложении древнеегипетских кирпичей-сырцов), наткнулась на тайник с глиняными табличками и попыталась продать их на рынке. Позже археологи определили, что эта уникальная коллекция документов — фрагментарная, но отличающаяся высокой смысловой целостностью, — вероятно, происходила из так называемого «архива фараона». Собрание насчитывает 382 письма, составляющих дипломатическую переписку. Их интерпретация сопряжена с трудностями из-за проблем с датировкой и атрибуцией, а также из-за особенностей языка: писцы писали не на родном наречии, а на аккадском (восходящем к ранней форме вавилонского языка), который служил lingua franca в дипломатическом общении.

Можно выделить две основные категории: переписка между соперниками и переписка с вассалами. К первой категории относятся письма между фараоном и «великими царями», называвшими его «братом», — прежде всего правителями Вавилонии и Митанни (хурритского царства на территории современной северо-западной Сирии), а также ассирийцами и хеттами. Фараон обменивался с этими правителями дарами и женщинами; значительная часть писем посвящена дипломатическим бракам. Вторую группу составляет переписка египетского двора с вассалами в Палестине и Сирии — в частности, с царствами Амурру и Угарит, а также с городами Тир, Сидон, Библ, Газа и Иерусалим (который здесь впервые упоминается под своим именем). В этой переписке фигурирует некий Абди-Хеба — ханаанский князь, которого фараон назначил правителем небольшого города, подвергавшегося набегам непокорных кочевников (иногда нанимавшихся в качестве наёмников), известных как хабиру («пыльные»). Стоит отметить, что обширный регион, упоминающийся в Амарнском архиве — от Турции до Судана и от Ливии до Ирана, — наглядно демонстрирует масштабы этой империи.

Мы вновь сталкиваемся с тем же археологическим парадоксом: именно забвение памятника обеспечивает сохранность исторических данных. В случае с Амарной этот парадокс проявляется особенно отчётливо, поскольку именно разрушение сделало возможным восстановление исторической памяти. Так произошло с храмом Атона в Фивах: он был разрушен, а его фрагменты использовали в качестве забутовки (наполнителя) для 3 пилонов храма Амона в Карнаке — сооружения, строительство которого продолжили Хоремхеб и его преемники и которое сохранилось до наших дней. Это разрушение стало парадоксальным актом стирания, зафиксировавшим забытое прошлое, — пока археологи не вернули его к жизни.

Именно по этим камням можно восстановить картину первых 4 лет правления Эхнатона — фараона, который был одновременно и созидателем, и разрушителем. Эти блоки называют талататами; название происходит от арабского слова, означающего «три», поскольку длина блока составляет примерно 3 ладони (что соответствует 1 египетскому локтю, или около 52 сантиметров; ширина блока — 26 сантиметров, глубина — 21 сантиметр). Вес одного блока — около 50 килограммов; они вытесаны из песчаника — универсального материала, с которым могли работать необученные рабочие, мобилизованные в рамках системы массовой трудовой повинности (в одном из документов зафиксирован призыв 7 000 человек). Восстановление этой гигантской мозаики — одна из важнейших задач современной египтологии.

Мистерии и мумии

Правление Эхнатона завершилось отсутствием наследника мужского пола. Царица Нефертити скончалась на 14-м году его правления, родив ему 6 дочерей. Три из них умерли; Эхнатон взял в жёны двух выживших дочерей, а впоследствии — одну из своих сестёр (так называемую «Молодую леди», чья мумия была найдена в гробнице KV35 в Долине царей), которая, вероятно, родила ему сына — Тутанхамона. Впрочем, хронология преемственности власти после Эхнатона ещё более запутанна, чем история его собственного восхождения на трон. Несомненно лишь одно: память о политическом и религиозном эксперименте, коим было его правление, была поспешно стёрта. К началу XIII века — или, самое позднее, к 1279 году, в эпоху Рамсеса II, — Амарна и храм Атона в Карнаке исчезли.

С этого момента египтологи могли предаваться своему любимому занятию — охоте за мумией. В Амарне существует царский некрополь (обнаруженный ещё в XIX веке), но он пуст. Однако в 1907 году в фиванском некрополе — Долине царей — была найдена гробница, обозначаемая как KV55. В ней обнаружили погребальную утварь конца XVIII династии: канопы (на некоторых из них были нанесены картуши и изображено лицо Кийи, одной из жён Эхнатона), настенные надписи с упоминанием Тийи (матери Эхнатона), местами сбитые, а также саркофаг с изуродованным изображением лица.

Таковы составляющие этого детективного сюжета. Анализ ДНК останков, найденных в саркофаге (сохранился лишь скелет), выявил сходство строения черепа, группы крови и генетического кода с данными Тутанхамона. Генеалогия была восстановлена: Эхнатон действительно был отцом Тутанхамона, а его матерью была не Нефертити, а сестра его отца. Наиболее вероятный сценарий таков: имело место спешное перезахоронение, проведённое в период краткого правления Тутанхамона; для наполнения гробницы вместо оригинальных предметов были использованы погребальные принадлежности цариц Тийи и Кийи, с которых предварительно стёрли прежние надписи. На два кирпича нанесены тексты, посвящённые царю Эхнатону, отождествляемому с Осирисом; при этом использована формула традиционного ритуала, который преемник обязан совершить в честь своего предшественника — сын поступает, как Гор по отношению к Осирису.

История завершается тем же, с чего и началась: сменой имени. Тутанхатон — «живое воплощение Атона» — становится Тутанхамоном — «живым воплощением Амона». Он восстанавливает прежние культы, издав указ, который был высечен на 3-м пилоне храма Амона-Ра в Карнаке; в этом документе описывалось бедственное положение империи, вызванное ересью того, кто вновь стал именоваться Аменхотепом IV.

Кроме того, стремясь восстановить прерванную преемственность, он начинает подготовку собственной гробницы вблизи усыпальницы Аменхотепа III. Впрочем, завершить этот проект ему было не суждено: 9 лет спустя, примерно в 1327 году, он скончался (в возрасте всего 19 лет). Сенсационное открытие гробницы Говардом Картером в 1922 году превратило этот спешно собранный и потому сложный для интерпретации хаос предметов в самое знаменитое сокровище египтологии.

Тем временем в мире

Трудности, с которыми столкнулся режим фараонов, можно также объяснить серьёзным геополитическим сдвигом: на севере, в Анатолии, усиление Хеттского царства разрушило систему египетских союзов в Леванте. В одном из писем Амарнского архива царь Библа (территория современного Ливана) Риб-Адди умолял Эхнатона о помощи в противостоянии с могущественным соседом. Однако эти мольбы остались без ответа, и Египет постепенно утратил контроль над своими сирийскими провинциями. Временный перенос резиденции династии Рамессидов в Фивы отражает этот стратегический сдвиг на юг — в Нубию и Судан, а именно в земли древнего царства Керма.

Далеко за пределами этого региона, в Центральной Африке, начало экспансии народов банту также свидетельствует о динамичном развитии металлургической культуры в обществах конца эпохи средней бронзы. Аналогичная картина наблюдалась в Западной Европе с появлением культуры полей погребальных урн, а также в Средиземноморье, где эта эпоха ознаменовалась созданием монументальных сооружений — примером тому служит микенская цивилизация Греции, переживавшая тогда свой расцвет; так, знаменитые циклопические стены Микен были возведены в середине XIV века до н.э. В то же время в Китае на смену археологической эпохе бронзы пришла династия Шан, открывшая новую эру исторической летописи, важной вехой которой стало изобретение китайской письменности. Таким образом, цивилизацию фараонов — которую наша коллективная память склонна романтизировать, персонифицировать или даже мифологизировать — следует рассматривать в контексте других великих обществ эпохи бронзы, существовавших в ту же историческую пору.

От Эхнатона к Моисею

Революция Эхнатона оказалась недолговечной. Она словно застыла во времени, подобно художественному вымыслу. На ум невольно приходит знаменитый комикс Эдгара П. Якобса «Тайна Великой пирамиды». Тем не менее, за 10 лет до приключений Блейка и Мортимера — в 1939 году — Зигмунд Фрейд превратил Эхнатона в великий современный миф. Отец психоанализа провёл параллель — или, вернее, проложил туннель — между амарнским периодом (XIV век до н.э.) и пророческой эпохой XI—IX веков до н.э. (когда, вероятно, формировалась история древнееврейского народа). История создания текста «Моисей и монотеизм» сложна. Фрейд предпринял 4 попытки написать это удивительное, смелое и субъективное сочинение, жанровую принадлежность определить довольно сложно: он называл его «историческим романом» и утверждал, что следует по стопам тетралогии Томаса Манна «Иосиф и его братья», однако завершил его как детектив, прибегнув к методам криминалистики, чтобы раскрыть детали давно забытого преступления.

Почему Фрейд столь глубоко погружается в научные дискуссии египтологов? Потому что для него Эхнатон — это не столько загадка прошлого, сколько ключ из прошлого к разгадке тайны современности. Почему евреи вызывают столь сильную ненависть? Подход Фрейда заключается в том, чтобы вскрыть бессознательные корни антисемитизма внутри самого иудаизма. Однако этот вопрос затрагивает проблему еврейской идентичности: как человек становится евреем? С точки зрения Фрейда, Моисей евреем не был; он был египтянином, «потерявшим свою родину» и передавшим народу Израиля мимолётное озарение Эхнатона. Фрейд освобождает еврейский народ от привязки к конкретному происхождению или территории.

Книга Фрейда знаменует собой поворотный момент в его биографии. Это прощание с Грецией и свидетельство еврейства в изгнании; история её создания — с 1934 по 1938 год — разворачивается параллельно с прогрессированием болезни автора и подъёмом нацизма. Это также важная веха в истории психоанализа: Фрейд описывает механизмы травмы, вытеснения и возвращения вытесненного, показывая, что история монотеизма — это бесконечный процесс утверждения закона отцов. Но что же остаётся от аргументации Фрейда? С научной точки зрения — ничего, поскольку сегодня уже не считается, что хабиру (упоминаемые в Амарнском архиве как кочевники, бросавшие вызов власти египетского наместника Ханаана) были предками древних евреев.

Фрейд не был первым, кто указал на связь между Эхнатоном и Моисеем.

Свидетельства этой связи восходят ещё к III веку до н.э. и принадлежат Манефону — эллинизированному египетскому жрецу, чей труд «История Египта» (послуживший основой для современного деления на династии) дошёл до нас лишь в форме фрагментов, сохранившихся в сочинениях иудейского историка I века н.э. Иосифа Флавия. Манефон повествует о том, как жрец по имени Осарсиф — якобы взявший впоследствии имя Моисей — возглавил общину прокажённых, державшую страну в страхе в правление Аменхотепа III (отца Эхнатона). Манефон проводит параллель с Исходом; таким образом, в легенде о прокажённых образы фараона-еретика и иудейского пророка сливаются воедино. Эта легенда, возникшая спустя 1000 лет после эпохи Эхнатона, возможно, указывает на своего рода «крипту памяти», в которой воспоминание о фараоне сохранилось в трансформированном, мифологизированном виде. Этим можно объяснить враждебное отношение египтян к Моисею, чья история об исходе из Египта была впервые записана в VII веке до н.э. Проповедь иудейского закона вновь всколыхнула травму амарнского периода — сложное сочетание страха и ненависти, вызванное любыми проявлениями насилия, направленного на ниспровержение богов.

По крайней мере, именно такой тезис выдвигает египтолог Ян Ассман в своей книге «Моисей-египтянин» (впервые опубликованной в 1997 году). С его точки зрения, политический замысел Эхнатона не был предан полному забвению. В библейском нарративе Египет олицетворяет древний мир, который надлежит оставить позади, а Исход служит основополагающим мифом монотеизма потому, что религия Яхве представляет собой ту самую «контррелигию», которую самому Эхнатону не удалось утвердить. При этом Моисей — фигура памяти, лишённая исторического измерения, тогда как Эхнатон — историческая фигура, отсутствующая в памяти потомков.

Какой бы уникальной ни была политическая авантюра Эхнатона, она воплощает в себе истину, важную для истории в целом: многотысячелетние письменные культуры Египта (как и Месопотамии) не пережили заката античного мира, поскольку были вытеснены текстовыми традициями, сформировавшимися в период с VIII по V век до н.э. (эпоха Гомера и создания библейских текстов) и впоследствии канонизированными в эпоху эллинизма (время Манефона). Эта культурная память дошла до нас благодаря тому, что она поддерживается культурой экзегезы — то есть, этимологически, «заботой о смысле». Этого нельзя сказать о египетской цивилизации, оставившей нам лишь образы и памятники. Именно поэтому она столь глубоко нас завораживает и именно поэтому мы ей ничем не обязаны — за исключением наших фантазий.

«АРАБЫ ОСТАНАВЛИВАЮТ КИТАЙЦЕВ НА РЕКЕ ТАЛАС

ИЮЛЬ 751 ГОДА

Пуатье и Талас: зеркало битв

В 732 году Карл Мартелл остановил продвижение арабов при Пуатье. Именно так нам говорят в школе. Эта битва (дата и место которой точно не установлены) важна прежде всего своими последствиями для Франкского королевства: победа в ней легитимизировала захват власти родом Каролингов у династии Меровингов. Однако, по крайней мере с XIX века, этот эпизод часто трактуется как символ предположительно неизбежного столкновения христианского Запада с исламом.

Сегодня трудно отбросить идеологические предубеждения, обращаясь к вопросу о расширении исламской империи в эпоху «Магомета и Карла Великого» — цитируя название знаменитой книги Анри Пиренна, вышедшей в 1937 году. По своим размерам и долговечности эта империя была единственной возможной преемницей Римской империи; к середине VIII века, на пике своего расширения, она охватывала три континента, а её площадь вдвое превышала территорию римской. Чтобы понять это, нужно перенестись на другой конец света. Мы оказываемся в самом сердце Центральной Азии, лицом к лицу с Китайской империей, 19 годами позже — в 751 году. Войска халифата под командованием полководца Зияда ибн Салиха схлестнулись с китайскими армиями династии Тан на берегах реки Талас — на территории современного Кыргызстана, в регионе, соответствующем древней области Согдиана.

Можно ли считать битву на реке Талас (751) восточным аналогом битвы при Пуатье (732)? На самом деле, это скоре её симметричное отражение. Ведь если битва при Пуатье фактически положила конец исламским завоеваниям на Западе, то битва на реке Талас обозначила предел их экспансии на Востоке. При этом битва при Пуатье обернулась для арабов поражением, тогда как битва на реке Талас закончилась победой. В битве при Пуатье погиб наместник Омейядов в Аль-Андалусе Абд ар-Рахман, а триумфатором битвы на реке Талас стал видный полководец новой династии Аббасидов, служивший под началом Абуль-Аббаса ас-Саффаха.

Несмотря на эту победу, исламские завоевания внезапно прекратились. В чём причина этого парадокса?

В 751 году лицом к лицу сошлись китайская и исламская империи; на них вместе приходилось около половины населения земного шара, которое в ту эпоху — после 2 столетий эпидемий — составляло примерно 200 миллионов человек.

Мир изменился, и именно эту грандиозную историю — о геополитической трансформации колоссального масштаба — необходимо поведать.

Конфликт на перекрёстке евразийского мира

Нам приходится довольствоваться источниками, которые немногочисленны, неточны и появились значительно позже. Таласская битва не считается поворотным событием в истории ислама; она была лишь одним из славных последствий Аббасидской революции 750 года — военным воплощением тех политических потрясений. Этим объясняется, почему сведения о ней появились столь поздно — лишь в XIII веке — благодаря труду великого иракского историка Ибн аль-Асира, написавшего свой «Полный свод всеобщей истории» в тот период, когда формировалась Монгольская империя Чингисхана. Уроженец Мосула и современник Салах ад-Дина, он жил в эпоху, когда на Востоке господствовали тюрки, а Каир постепенно вытеснял Багдад в качестве главного центра; вероятно, именно поэтому история ислама в Центральной Азии имела для него столь важное значение. Китайские источники появились раньше, хотя и они датируются 2 столетиями после самого события: описание битвы содержится в «Старой истории династии Тан», составленной в 941 году и представляющей собой собрание более ранних, ныне утраченных летописей, — такова была историографическая традиция Древнего Китая, где официальные исторические хроники зачастую составлялись уже при следующей династии.

Таким образом, описание этой битвы — это, по сути, тень, отбрасываемая памятью о ней. Пожалуй, стоит начать с того, чтобы мысленно перенестись на само место событий и осознать, что именно стояло на кону. Мы оказываемся в месте, насквозь пропитанном историей, одном из центров евразийского мира. Именно здесь, между землями скифов и парфян, Александр Македонский учредил сатрапию — провинцию Персидской империи, управляемую сатрапом, — известную как Трансоксиана, или область за рекой Окс. Здесь же проходила одна из ветвей Великого шёлкового пути, по которому из Китая на Ближний Восток доставляли не только шёлк, но и мускус, сандаловое дерево, нефрит, янтарь, фарфор и, прежде всего, лошадей и рабов. Здесь, где пересекались буддийские, зороастрийские, христианские и шаманские традиции, бок о бок жили тюрки и персы. Представление о масштабах этой деятельности даёт цикл росписей из царского дворца, обнаруженных на городище Афрасиаб близ Самарканда. На изображениях запечатлены посланники китайского императора, доставляющие шёлк — в коконах, мотках и рулонах — ко двору самаркандского правителя; там они встречают послов из соседних княжеств, а также индийцев и тюрок.

Самарканд, Бухара и Ташкент в ту пору были городами торговцев, населявших Согдиану. В этом степном мире — ландшафте, сочетающем горы, плодородные долины и цепочку оседлых поселений в оазисах, — покорителями расстояний были согдийские купцы. Они доминировали в караванной торговле; эта их роль зафиксирована ещё в древности в так называемых «Согдийских письмах». В «Истории династии Тан» о них говорится так: «Согдийцы искусны в торговле и любят наживу; едва достигнув 20-летия, они отправляются в соседние царства — они устремляются туда, где можно заработать деньги».

В Китае археологи обнаружили у подножия погребальных лож аристократов множество терракотовых статуэток, изображающих этих мастеров дальних путешествий. Это образцы керамики сань-цай (что в переводе с китайского буквально означает «три цвета»), характерной для эпохи династии Тан. Одна из фигурок изображает конюха, держащего лошадь под уздцы, другая — всадника на верблюде; оба одеты в остроконечные войлочные шапки, характерные для согдийцев. Согдийцы были древним иранизированным скифским народом; их язык служил lingua franca Центральной Азии, а сами они были хорошо известны в Китае.

Что известно о самой битве?

Известно, что битва началась в 133 году хиджры (в июле 751 года по григорианскому календарю) и, вероятно, продолжалась 5 дней. В ней сошлись армия танского императора Сюань-цзуна, базировавшаяся в Сиане, и исламские войска Абу Муслима аль-Хорасани — наместника соседнего Хорасана. Однако ни та, ни другая сторона не была однородной по своему этническому и религиозному составу. В войске империи Тан корейский полководец Гао Сяньчжи командовал преимущественно тюркскими отрядами — в частности, карлуками, племенем с гор Согдианы (на тюркских языках слово «карлук» означает «снежный»). На стороне исламских сил полководец Зияд ибн Салих аль-Хузаи также полагался на тюркских воинов, а кроме того — на своих традиционных союзников в регионе, выступавших против Китая: тибетцев. Столь сложное переплетение объясняется тем, что это противостояние, как часто бывает, началось с локального конфликта.

Соотношение сил было, несомненно, неравным, хотя данные источников на этот счёт сильно расходятся. Китайские хроники утверждают, что армия Тан насчитывала всего 10 тысяч человек (плюс 20 тысяч наёмников-карлуков) и противостояла 200-тысячному мусульманскому войску. Арабские источники настаивают на обратном: китайцы и карлуки превосходили противника численностью в 5 раз (150 тысяч против 30 тысяч), тогда как доблестные войска Халифата уступали врагу втрое (их было 60 тысяч).

Как бы там ни было, очевидно, что решающим фактором в этом противостоянии стал переход карлукских наёмников на сторону врага. После этого разгром войск Тан стал неизбежным: армия оказалась зажатой в «клещи» между мусульманскими силами и перебежчиками. Спастись удалось лишь нескольким тысячам солдат; остальные попали в плен под Самаркандом.

Карлуки не только перешли на другую сторону в битве, но и массово приняли ислам, да и тюркские племена Центральной Азии преимущественно вступили в союз с Халифатом — причём не путём завоевания, а через обращение в веру. Это важнейший момент: именно союз с тюрками неизменно становился ключом к господству в регионе. В частности, уйгуры перестали платить дань Тан и присоединились к Халифату. Но к какому именно? Ведь после Таласской битвы само понятие исламской империи обрело новый смысл.

Омейяды, или государство-завоеватель

Таласская битва произошла спустя 120 лет после того, как пророк Мухаммед начал проповедовать; благодаря ему исламской империи удалось расшириться от Пиренеев до Инда и от Аральского моря до Йемена. Чем можно объяснить столь стремительное распространение ислама? Прежде всего, необходимо различать завоевание и обращение в веру. Безусловно, эта империя была исламской — в том изначальном смысле, который заложен в глаголе aslama (означающем «покорность» и подразумевающем как политическое подчинение, так и принятие религиозной веры). Более того, власть халифов — преемников Мухаммеда — была основана на легитимности, обеспечиваемой мусульманской верой. И всё же их государство было прежде всего империей — поликультурной и многонациональной по своей сути. По мере расширения территории арабы, как и мусульмане, оказывались в меньшинстве; последние не проявляли особого рвения в деле обращения покорённых народов в свою веру, предпочитая предоставлять им статус зимми в обмен на уплату налога.

Таким образом, халифат был институтом завоевания. Хотя эти завоевания имели религиозный подтекст — военные походы преподносились как «борьба на пути Аллаха» и способствовали сплочению политической общины, — предписание Корана о джихаде придавало им скорее характер законной, нежели священной войны. Первые победы ислама, одержанные с молниеносной быстротой в 630-х и 640-х годах, можно объяснить прежде всего ослаблением двух империй, истощивших друг друга в многовековом противостоянии по разные стороны Евфрата: Византийской империи на западе (включавшей Малую Азию, Сирию и Египет) и Персидской империи Сасанидов на востоке (Ирак, Иран и часть Центральной Азии). Это начальное расширение позволило исламским войскам пересечь древнюю реку Окс (ныне Амударья), служившую восточной границей Персидской империи, и уже в 654 году вступить в Согдиану.

За этим начальным этапом последовала пауза, вызванная фитной — кровавым конфликтом, расколовшим первое поколение сподвижников Пророка. Муавия сумел утвердить свою власть в 660 году, вновь объединив арабов и основав Омейядский халифат благодаря двум шагам: переносу столицы из Медины в Дамаск и возобновлению завоевательных походов. Эти кампании велись по 3 основным направлениям: на запад, против Византийской империи и в сторону Центральной Азии. Завоевание Магриба было долгим и трудным; за ним последовало покорение Испании — достижение, движущей силой которого в гораздо большей степени были берберы, нежели арабы. Именно они завоевали вестготскую Испанию, перешли Пиренеи, захватили Нарбонну в 717 году и совершали набеги на Прованс и Лангедок (одним из таких вторжений стала битва при Пуатье).

На византийском направлении арабы столкнулись с морской мощью греков, овладевших секретом «греческого огня» — решающего оружия в морских сражениях. Череда неудачных попыток захватить Константинополь (в 673, 679 и, что особенно важно, в 717—718 годах) стала поворотным моментом; эти события вынудили Омейядский халифат искать иные способы утвердиться в качестве преемника Римской империи. Наконец, что касается Центральной Азии, то при захвате Согдианы и двух её богатейших городов — Самарканда и Бухары — Омейядский халифат полагался на неарабские контингенты (преимущественно персов, и в частности воинов из Хорасана), игравших на Востоке ту же роль, что и берберы на Западе. Именно в ответ на это продвижение, угрожавшее согдийской торговле, империя Тан возобновила экспансию в Центральную Азию, захватывая мелкие княжества вдоль путей, огибающих Таримскую впадину, что в конечном итоге закончилось столкновением на реке Талас в 751 году.

Подвижная власть: пустынные замки

Историки называют Абд аль-Малика, правившего с 685 по 705 год, первым подлинным халифом ислама. Во всяком случае, именно в период его правления и правления его сыновей режим Омейядов — государство, возникшее в результате завоеваний, — утвердился как полностью исламский. Свидетельством тому служит чеканка динаров с изображением «стоящего халифа», на которых нанесены исламские лозунги («Во имя Бога», «Нет бога, кроме Единого Бога», «Мухаммад — Его пророк»). Строительство Купола Скалы в Иерусалиме (692) и Большой мечети Омейядов в Дамаске (711—715) стало ярким воплощением этой идеологии победы. Иерусалим и Дамаск позволили составить конкуренцию Медине и Мекке — городам, которые в то время были не слишком благосклонны к Омейядам, — и превратить Сирию в новую колыбель ислама.

Но что это был за ислам? Чтобы понять своеобразие этой исламской державы VIII века, нужно отправиться в место между Иерусалимом и Дамаском. Там можно увидеть, как режим присваивал память об античности и переосмысливал греко-римское и византийское архитектурное наследие, чтобы увеличить собственный престиж. Отправимся в Амман — нынешнюю столицу королевства Иордания. С высоты его цитадели можно наблюдать наслоение различных исторических эпох. Неподалёку от храма Геркулеса, возведённого ещё в период правления императора Марка Аврелия, Омейяды около 720 года построили дворец. Хотя он был частично разрушен землетрясением 749 года, фундамент мечети и монументальные ворота сохранились до наших дней.

Этот архитектурный стиль отражает не оседлую власть, а власть, осуществляемую в движении. Археологи обнаружили около 30 подобных центров власти, образующих разветвлённую территориальную сеть. Различаясь по форме — и, вероятно, по назначению, — они известны как «замки пустыни».

Впрочем, это название не совсем точно: окружающий ландшафт — это не настоящая пустыня, а степь, исчерченная караванными путями и усеянная оазисами. Да и замками в традиционном понимании эти сооружения не являются; скорее, это резиденции, куда прибывали посланники халифов из династии Омейядов для ведения переговоров с местными племенами и провинциальной знатью. Подобная «дипломатическая архитектура» требовала наличия залов для аудиенций с роскошным убранством, призванным производить впечатление, — подобно двору правителя Самарканда, находившемуся на другом конце известного тогда мира.

Ярким примером такого сооружения служит Кусейр-Амра. Название можно перевести как «малый, хорошо сохранившийся дворец». Здание действительно невелико: по сути, это баня (хаммам), которая, вероятно, входила в состав гораздо более обширного архитектурного комплекса. Оно сохранилось удивительно хорошо, несмотря на то, что в прошлом столетии бедуины считали его обителью «злых духов пустыни». Стоит признать, что росписи на стенах этого здания плохо вяжутся с привычными представлениями об исламской культуре. Посетителей сразу же поражает богатство и разнообразие изображений: сцены охоты, купания (от вполне целомудренных до весьма фривольных), акробаты, музыканты. Путешественники эпохи Мамлюков — то есть XV века — оставляли здесь граффити.

Это место, украшенное фресками общей площадью 400 квадратных метров, бросает вызов времени и заставляет усомниться в привычных представлениях. Можно подумать, что мы в римской вилле, украшенной цветочными узорами. Другие орнаменты отсылают к визуальной культуре Византии, коптского Египта и государства Сасанидов. Надписи на двух языках — на греческом и арабском — помогают истолковать изображённые сцены. В последнем зале нас словно встречает правитель, восседающий под балдахином. Это аль-Валид ибн Язид, сын Язида II и племянник халифа Хишама — будущий правитель. Человек образованный и честолюбивый, он вскоре приобретёт репутацию распутного монарха. Его правление продлилось всего год и оборвалось убийством в 744 году. То есть мы оказываемся в мире, предшествующем Таласской битве, — буквально накануне этого события.

Эти отдалённые земли были также пространством памяти: они служили для утверждения верховной власти в отсутствие самого принца или его наместника. Когда кочевой образ жизни отошёл в прошлое, «замки пустыни» превратились в рядовые пункты на быстро меняющейся архитектурной карте; в то же время в столице дворец — с доступом, строго регламентированным камергерами, евнухами и утончённым придворным этикетом, — стал единственным центром пребывания «оседлого халифа». Впрочем, это относится уже к более поздней эпохе — времени Аббасидского халифата, когда центр власти сместился.

Аббасидская революция и битва глазами китайцев

Почему победа в битве на реке Талас в 751 году ознаменовала собой прекращение исламских завоеваний в Центральной Азии? Причина заключается в том, что победитель этой битвы не располагал ни средствами, ни амбициями для вторжения в Китай. Появилась власть нового типа: это было уже не экспансионистское государство Омейядов, а империя Аббасидов, отличавшаяся стабильными границами и мощным административным аппаратом — государство, опиравшееся на развитую канцелярию, налоговую систему и столицу, Багдад (хотя основан он был лишь в 762 году). Если арабские источники и хранят относительное молчание о битве на реке Талас, то лишь потому, что для них это событие стало следствием политической победы Абу Муслима — персидского полководца, чьи войска особо отличились в сражении. Добившись провозглашения своего сюзерена из рода Аббасидов халифом в Великой мечети Куфы под именем ас-Саффах (что означает «Щедрый», но также и «Кровожадный»), он устранил Омейядов, ослабленных восстаниями, вспыхивавшими по всей империи — вплоть до далёкого Магриба в 740 году. Так началось правление великой династии средневекового ислама — Аббасидов, — которая удерживала власть вплоть до 1258 года.

Если взглянуть на последствия Таласской битвы с точки зрения танского Китая, что мы увидим? С III по VII век Китай переживал период упадка империи — процесс, который, к слову, совпал по времени с закатом Римской империи. Начиная с 619 года, династия Тан объединила ослабленный и раздробленный Китай, начав этот процесс с северо-западных земель. К власти пришли военные элиты Ганьсу — «варвары» с точки зрения ханьского Китая; эта политическая трансформация совпала с распространением в стране буддизма — религии, отвергающей насилие. Военная мощь империи Тан сочетала в себе китайскую пехоту и степную конницу, однако опиралась она прежде всего на тюрков из Таримской впадины и Трансоксианы, а также на тибетских и корейских наёмников. Более того, продвижение арабов в Центральную Азию (в земли, известные древним как Бактрия, сегодня — северо-восточный Иран и Туркменистан) позволило империи Тан распространить своё господство вплоть до Самарканда и Бухары.

Таласская битва открыла исламу путь в тюркские степи, обеспечив этой религии поддержку лучших воинов Старого Света. Она фактически превратила династию Тан в сугубо китайскую, отсечённую от «варварского» элемента: быть китайцем отныне означало быть городским жителем, человеком культуры и порядка, а войну доверять исламизированным варварам (таким как уйгуры или татары). Остановка китайской экспансии в Центральной Азии была вызвана не столько этим военным событием, сколько политическим расколом. В 755 году поднялось восстание под предводительством генерала Ань Лушаня. Будучи сыном согдийки и тюрка — и, возможно, бывшим переводчиком, — он утвердил свою власть над военными кланами Северного Китая. Он возглавил мятеж, свергнувший императора Тан Сюань-цзуна. Последовавшая гражданская война унесла сотни тысяч жизней и окончательно дестабилизировала империю Тан, которая так и не смогла восстановить централизованное управление. В 757 году уйгурские войска отбили у Ань Лушаня Сиань — столицу Тан, — однако уже в 763 году город захватили тибетцы.

Эти события запечатлены в уникальном источнике — творчестве поэта Ду Фу, который описал эту катастрофу в своих «стихах о крушении». Родившись в 712 году недалеко от Сианя в семье поэтов, он не смог сдать государственные экзамены и навсегда остался на пороге карьеры, к которой стремился. Он сполна ощутил на себе все тяготы гражданской войны: «Минувшей ночью дул зловонный восточный ветер, / Верблюды с востока вторглись в древнюю столицу», — писал он, к примеру, в «Элегии принцу крови», стихотворении, описывающем последствия гражданской войны.

Тем временем в мире

Японские поэты завершают работу над «Кайфусо» — антологией из 120 стихотворений, написанных с использованием китайских иероглифов; это свидетельствует о том, каким огромным авторитетом в ту пору пользовалась китайская поэзия. В Корее, в составе крупнейшего в регионе буддийского комплекса, строится храм Соккурам, служащий местом уединения и молитвы. Как следует изображать божество, и позволительно ли людям создавать его изображения? Этот вопрос вызывает жаркие споры в Византии, где император Лев IV Хазар — соправитель вместе со своим отцом Константином V с 751 года — продолжает проводить политику иконоборчества.

Тем временем на западе варварские народы полны решимости претендовать на право считаться наследниками Римской империи. В ноябре 751 года в Суасоне галльские епископы помазали на царство Пипина Короткого, провозгласив его королём франков. Он был сыном Карла Мартелла и потомком рода майордомов, которые фактически управляли государством, оттеснив на второй план династию Меровингов. Пипин также был отцом Карла — на тот момент ещё ребёнка, — которому на Рождество 800 года предстояло получить от Папы Римского титул императора Запада и войти в историю под именем Карла Великого. В 751 году ход мировых событий определялся скорее тем, что происходило на реке Талас, нежели событиями в Суасоне; и ещё долгое время именно Багдад — основанный 10 годами позже — воспринимался как истинный наследник былой имперской славы, в гораздо большей степени, чем Ахен.

Кто правит миром?

Считается, что среди тысяч китайских пленных, доставленных в Самарканд и Бухару, были мастера, владевшие технологией изготовления бумаги, — продукта, который, подобно шёлку, считался предметом роскоши и производство которого находилось в монопольном владении китайцев, ревностно охранявших этот секрет. Так Самарканд стал первым центром бумажного производства в исламском мире; впоследствии мастерские появились в Багдаде (уже в 790-х годах), в Египте (к началу X века) и в Аль-Андалусе (к середине XI века), прежде чем технология распространилась на латинский Запад и прошла тот удивительный путь, который всем хорошо известен. Было ли это главным следствием Таласской битвы для мировой истории? Как бы там ни было, это свидетельствует об интенсивности экономических связей, не прерывавшихся даже в периоды политических потрясений. Ведь в действительности обмен товарами и знаниями был взаимным: в тот же период в Самарканде было налажено стекольное производство — технология, зародившаяся в Ираке, но совершенно неизвестная в доисламскую эпоху.

В те же годы (750—753) Абу Муслим, победитель битвы на реке Талас, украсил Самарканд исламскими дворцами; их фундаменты были впоследствии обнаружены археологами. Ключевая фигура Аббасидской революции, он был персом, восхищавшимся древними правителями из династии Сасанидов. Какое место он занимал в ряду мировых властителей — как древних, так и современных, — и как он сумел обратить их имперские амбиции себе на пользу? Чтобы понять это, вернёмся к замку Кусейр-Амра и росписям, созданным там в первой половине 740-х годов. На большой стене западного зала изображена впечатляющая сцена: 6 монархов в парадных одеяниях, в 2 ряда по 3 человека, предстают перед зрителем в торжественных и загадочных позах. Личности некоторых из них можно установить благодаря надписям на греческом и арабском языках, тогда как других можно узнать по характерным символическим атрибутам. Первый, обозначенный титулом «Кайсар» (арабизированная форма слова «Цезарь»), — это византийский император. Второй — вестготский король Родерих, потерпевший поражение от Тарика ибн Зияда в битве при Гвадалете в 711 году; здесь мы вновь наблюдаем симметричное сопоставление побед Запада и Востока. Кисра (или Хосров) олицетворяет персидскую монархию Сасанидов. Негуса можно узнать по головному убору; он представляет древнюю эфиопскую монархию в кругу великих мировых держав. Но кто те двое правителей, что завершают эту композицию? Некоторые исследователи полагают, что они изображают индийского царя и китайского императора.

Последствия Таласской битвы — и особенно последовавшего за ней восстания — оказались тяжёлыми для империи Тан: были утрачены провинции Таримского бассейна и Туркестана, а сами эти бывшие имперские земли захватили тибетцы (с юга) и уйгуры (с севера). И всё же династия Тан сумела оправиться и правила вплоть до 907 года; восстановилась и китайская экономика, хотя и на иных началах, поскольку торговля с Центральной Азией перестала играть прежнюю роль. Ещё до монгольского объединения земель в XIII веке на смену Великому шёлковому пути пришли морские маршруты и региональные торговые сети; и хотя впоследствии сухопутный путь был восстановлен, шёлк уже не обладал прежней ценностью. И если нынешний китайский режим превозносит память о Шёлковом пути, чтобы оправдать свои имперские амбиции в сфере евразийской торговли, то делает он это ради сочетания экономической мощи и политического господства — способа, не имеющего ровным счётом ничего общего с тем, как эти факторы переплетались в древнем мире.

Что сегодня стоит за проектом «Пояс и путь»? Это мечта соединить Азию и Европу двумя маршрутами — морским и сухопутным (через Москву, Стамбул, Тегеран, Самарканд, Чунцин) — и тем самым охватить две трети мировой торговли. Именно поэтому данный гегемонистский проект, о котором Си Цзиньпин объявил в 2013 году, неизбежно сталкивается с противоречиями, уходящими корнями в далёкое прошлое, — начиная с проблем, которые создаёт для китайского режима уйгурский вопрос (уйгуры — это многочисленное тюркоязычное мусульманское меньшинство, проживающее в Синьцзяне и подвергающееся жестоким репрессиям). Исламизация Центральной Азии началась во второй половине VIII века, сразу после Таласской битвы. Это был длительный процесс, последовавший за включением региона в орбиту исламского мира, однако он вовсе не был продиктован логикой обращения в веру путём завоевания. Напротив, история ислама той эпохи служит иллюстрацией того, что можно назвать «уроком империй»: подлинное могущество начинается тогда, когда завоевания прекращаются.

©Patrick Boucheron

Это сокращённая версия книги. Оригинал можно почитать тут.