Поиск
  • Роман Шевчук

Роберт Фулфорд: Торжество историй. Часть 1: Сплетни, литература и личная история


Люди испокон веков рассказывали истории — у костра, на площадях, со страниц книг, со сцены и с экранов телевизора. В первой из цикла лекций канадский журналист Роберт Фулфорд пытается ответить на вопрос о происхождении нашего непреодолимого желания оформлять разрозненные события в истории или придумывать собственные и делиться ими с другими. Он напоминает нам, что любые истории, будь то офисные сплетни, фальшивые биографии или рассказы о несуществующих событиях, — это дальние родственники серьёзной литературы, и что сильная история может оказывать влияние на людей даже если она неправдива или непонятна.


Вне всяких сомнений, первой повествовательной формой на нашей планете были сплетни — простые истории, передаваемые из уст в уста. Сплетни по сей день остаются фольклорным аналогом литературы, повседневным способом кратко поведать о произошедшем и исследовать его смысл. Как и серьёзные произведения великих авторов, они содержат иронию и допускают разные толкования. Как и более солидные повествовательные формы, они помогают выразить наши тревоги и переживания, дать моральную оценку тем или иным событиям.


Сплетничая, мы судим самих себя вместе с теми, кого обсуждаем.


Сплетни во все времена питали литературу. В своем знаменитом эссе «Правда и вымысел» Мэри Маккарти пишет, что даже в самых серьёзных романах манера повествования напоминает сплетни. В первой главе «Войны и мира» женщина обсуждает Наполеона именно в такой манере. А когда она говорит: «Садитесь и рассказывайте», мы понимаем, что далее последует обмен сплетнями. Маккарти обращает наше внимание, что Толстой, Флобер, Пруст и другие великие романисты говорят с нами так же, как говорит наш сосед, рассказывающий о скандальном происшествии: «Вы ни за что не поверите что произошло потом, — говорят они нам. — Я сейчас вам расскажу, как всё было». Маккарти утверждает, что если в книге отсутствует «атмосфера скандала», то это скорее всего не роман.


«Герцог» Сола Беллоу, одна из самых влиятельных американских книг второй половины прошлого века, полностью подтверждает её теорию. «Герцог» родился из скандала и сопровождался скандалом долгое время после своего написания. Этот факт вовсе не умаляет значимость романа, а — если верить Мэри Маккарти — наоборот повышает его ценность или, по меньшей мере, демонстрирует взаимосвязь литературы и сплетен. Но обо всём по порядку.



Покойный литературный критик Альфред Казин верил в высокое общественное предназначение литературы, но он также любил сплетни не меньше любого другого человека. Его дневник, помпезно озаглавленный «Жизнь — ежеминутное горение», рассказывает историю одного банального случая, который благодаря Казину совершил стремительный взлёт по иерархии литературных классов и стал частью мировой литературной аристократии.


Однажды в 1964 году Казин написал в дневнике несколько слов о женщине, с которой познакомился несколькими годами ранее. Она была привлекательной, но довольно претенциозной и самовлюблённой, что крайне раздражало Казина. Вот что он написал: «Она была настолько сосредоточена на себе, что каждый раз, когда кто-либо упоминал относительно недавнее историческое событие, она, посасывая палец, слащавым голосом произносила: "Дайте подумать, сколько же мне тогда было?"» Она несомненно хотела привлечь внимание к своей персоне и прибавить себе важности в глазах окружающих, но, быть может, она также пыталась нащупать свою связь с историей; возможно, за этой её привычкой стоял опыт, знакомый всем нам.


Мы отчётливо помним, что мы делали, когда был убит Кеннеди, или когда человек в первый раз ступил на поверхность Луны.


Эта женщина утверждала свою связь с историей, какой бы незначительной эта связь ни была. Комментируя таким образом исторические события, она сама принимала участие в истории (а точнее, как позже оказалось, в истории литературы). Женщиной из дневника была Александра Шахбосова, также известная как Саша, Сандра или Сондра. В 1950-х годах, когда с ней познакомился Казин, она была женой Сола Беллоу — а также тайной любовницей писателя и учителя из Виннипега Джека Людвига.


Людвиг был близким другом и горячим поклонником Беллоу. Эта любовная связь разрушила их дружбу и на протяжении десятилетий продолжала отражаться на жизни самих любовников, их супругов, их многочисленных детей и внуков, а также их друзей и знакомых. Она даже частично затронула меня, поскольку я знаком с тремя из четырёх главных действующих лиц, за исключением самой Саши.



Когда эта история началась, одни видели в ней постыдный факт; другие — грустный случай из совместной жизни; а те, кто наблюдал за ней со стороны — классический вульгарный анекдот. Но с течением лет эта маленькая история постепенно обросла подробностями и в итоге превратилась в полноценную трагедию.


Аристотель говорил, что фабула трагедии должна содержать узнавание (что-либо знакомое нам) и перипетию (неожиданный поворот сюжета).


В данном случае, мы имеем супружескую измену — распространённую тему как в литературе, так и в сплетнях; перипетия же заключается в том, что ничем не примечательная молодая женщина, показавшаяся Казину глупой, оказалась в центре истории, которую продолжали читать и рассказывать на протяжении ещё многих лет.


Этот случай интересует меня как история, а не как реальное происшествие. В чём разница? История имеет строгую структуру и четкие границы; происшествие же имеет размытые очертания и незаметно сливается с другими происшествиями. Как правило, происшествия случаются с нами, а истории — с другими людьми. Происшествия трудно пересказать из–за обилия деталей. Например, мне было бы намного проще рассказать о неудачных первых браках моих друзей, чем о моём собственном. Причина в том, что я знаю слишком много о себе самом и мне не хватает отстранённости, необходимой для упрощения.


Чтобы события стали историями, их нужно упростить, очистить от излишних подробностей и эмоций. Этого намного легче достичь, когда речь идет о жизни других людей — хотя время от времени нам удается проделать тот же трюк и с нашей собственной.


История Саши привлекает меня отчасти из–за моей любви к роману с ключом, в котором за литературными персонажами скрываются реальные люди. Например, читая в «Мандаринах» Симоны де Бовуар о парижских интеллектуалах, мы безошибочно угадываем за персонажем по имени Анри Перрон Альбера Камю, а за Робером Дюбрейлем — Жана-Поля Сартра. Мы также знаем, что конфликт между этими двумя персонажами — это беллетризированное описание реального конфликта между Камю и Сартром. А читая «Влюблённых женщин» Д.Г. Лоуренса, мы понимаем, что персонаж Гермионы списан с подруги Лоуренса, леди Оттолин Морелл, которая пришла в ужас, прочитав книгу. В романе с ключом мы имеем дело с двумя уровнями повествования одновременно: первым, созданным автором; и вторым, содержащим историю в истории, из которой мы узнаём о личных взаимоотношениях и литературной подноготной. Это сплетни, преобразованные в литературу.



Когда Сол Беллоу узнал о том, что произошло между его женой и его другом, родился роман с ключом. Реакция писателя была такой неистовой, что его ярость предоставила эмоциональное топливо для книги. Свой гнев Беллоу вложил в душу Мозеса Герцога, чудаковатого профессора и рогоносца, находящегося на грани нервного срыва. Но Беллоу не ограничивается безжалостной сатирой на свою бывшую жену и своего бывшего друга; его роман — это исследование американского общества, критика поверхностности современной жизни и рассуждение на любимую тему Беллоу — о «громадном, костоломном бремени личности и самосовершенствования», довлеющим над людьми в век неверия.


«Герцог» тронул многих читателей. Когда роман вышел в сентябре 1964 года, «Нью-Йорк таймс» сразу назвала его шедевром. Он попал в список бестселлеров по версии «Таймс» и оставался там целый год — невероятное достижение для романа, написанного интеллектуалом и об интеллектуале. «Герцог» стал одной из самых прославленных книг своего времени и помог Беллоу занять место в пантеоне американской литературы, ставшее вакантным после смертей Уильяма Фолкнера и Эрнеста Хемингуэя. Сам Беллоу объяснял написание «Герцога» потребностью оправдать себя. «Сетование на свою судьбу, — говорил он, — одно из любимых занятий человека. Каждый хочет чувствовать, что справедливость на его стороне».


Преобразование негодования в высокую литературу принесло Беллоу Нобелевскую премию по литературе 1976 года.


Саша, Сол и Джек представить себе не могли, насколько далеко зайдёт их история. Роль Саши в написании «Герцога» уже не единожды обсуждалась в печати и несомненно будет обсуждаться ещё не раз. Её любимый вопрос о том, что она делала во время того или иного исторического события, получил новый ответ: она была там и по-своему творила историю литературы.



Мнения об этой истории будут отличаться в зависимости от взглядов каждого человека на супружескую верность, любовь и литературу. Так или иначе, мы будем смотреть на случившееся через призму собственных принципов, ведь истории подразумевают моральную оценку. История не может быть «просто» историей. Она всегда содержит мораль, иначе это не история, а всего лишь последовательность событий. Возможно, некоторые ученые правы, и свободная от оценочных суждений социология действительно имеет право на существование, но свободных от оценочных суждений историй не бывает. Если мы знаем историю достаточно хорошо, чтобы рассказать её, можно не сомневаться, что для нас она наполнена смыслом.


Истории становятся частью коллективного сознания не по чьей-либо прихоти. Если та или иная история продолжает жить на протяжении десятилетий, веков и тысячелетий, значит на то есть объективные причины.


Об историях можно сказать то же самое, что Уистен Хью Оден говорил о книгах: некоторые истории незаслуженно забываются, но нет ни одной, которую бы незаслуженно помнили.


В современном мире истории оказались под угрозой. «Грандиозные нарративы», которыми прежде руководствовалось общество — от Библии до историй, оправдывающих британский империализм и европейское господство — ныне в значительной степени дискредитированы. Холодная война — нарратив, который формировал представление многих людей о мире на протяжении более чем сорока лет — закончилась. Нарратив телевидения постигла та же участь, что и религию до него: он стал считаться опиумом для народа. Но несмотря на то, что мы перестали доверять грандиозным нарративам, которые определяли направление развития общества, мы по-прежнему нуждаемся в историях.


Истории продолжают жить потому, что они напоминают нам о важных истинах.


«Гензель и Гретель» напоминает нам об ощущении беззащитности, которое мы все испытывали в детстве. «Аня из Зелёных Мезонинов» — о силе воображения в мире, отрицающем его ценность. «Гекльберри Финн» — о необходимости бороться с несправедливостью. «1984» Оруэлла — о самых мрачных мгновениях XX века, когда даже самостоятельное мышление стало преступлением.



Истории могут увлекать нас даже если мы не понимаем их смысла. А иногда даже самая лучшая история не достигает поставленной цели — это относится как к фильмам, пьесам и романам, так и к народным сказкам, дошедшим до нас из глубины веков. Некоторые истории претендуют на то, чтобы пролить свет на какое-либо явление. Они рассматривают его с разных сторон, придают ему определённый оттенок — а затем обрываются, так ничего и не объяснив. Отец современного рассказа Антон Чехов написал «Даму с собачкой» больше столетия назад, в 1899 году, и с тех пор рассказ был переведён на многие языки мира. Однако описанная в нем дилемма бесчувственного и склонного к неразборчивым связям мужчины, который впервые влюбляется слишком поздно и в самый неподходящий момент, так и остаётся нерешённой. Прочитав историю до конца, мы понятия не имеем, ни как поступят персонажи дальше, ни даже как им следует поступить. Чехов подводит нас к самому сердцу мучительной дилеммы и обрывает свой рассказ.


Люди, отвечающие за создание фильмов, телешоу и романов для массового рынка, склонны доводить каждую историю до ясной и логичной развязки.


Определённость стала чем-то вроде догмы, ведь публике не нравится, когда её оставляют в недоумении. Когда эта догма нарушается, мы негодуем. Но если бы она работала, то Книга Иова давным-давно стёрлась бы из коллективной памяти. Кажется, всё в этой истории противоречит здравому смыслу. Иов — зажиточный и богобоязненный человек. Ужасные наказания, призванные испытать его веру в Бога, сваливаются на него без какой-либо видимой причины; более того, он подвергается ним с позволения Бога, чья жестокость кажется совершенно необоснованной; и даже личность автора остаётся неизвестной. Но, несмотря ни на что, эта ужасная история, с её язвами и убитыми детьми, по-прежнему продолжает жить спустя более чем две тысячи лет после того, как она была записана — не только в литературе, но и в повседневной жизни; люди помнят Иова, хотя не могут вспомнить ничего об Иисусе Навине или Сауле. Чем это объяснить?


История Иова рассказывает о незаслуженных муках, причём страдающая сторона не удостаивается ни утешения, ни даже объяснения. Возможно, это и есть причина, по которой она сохраняет своё важное место в нашем коллективном воображении: она сообщает нам, что пути Господа (или природы, или какой угодно силы, руководящей жизнью) неисповедимы, и стремление понять их — самонадеянность с нашей стороны.


Быть может, мы раз за разом возвращаемся к Книге Иова, чтобы напомнить себе, что наша судьба в каждый момент нашей жизни находится во власти неведомых сил.



Трогающая нашу душу история — будь то древняя история Иова или современная история Герцога — это обёртка, в которую мы заворачиваем истину, надежду и страх. Посредством историй мы объясняем, учим и развлекаемся. Они служат точкой, в которой пересекаются факты и чувства.


Истории не просто занимают центральное место в цивилизованном обществе — сама цивилизация существует в нашем сознании как совокупность историй.


Мои собственные первые шаги в мире историй были весьма скромными. Будучи молодым корреспондентом, я научился писать газетные материалы в неуклюжем, перевернутом с ног на голову стиле, предписанном газетными правилами: вся самая важная информация в первом абзаце, далее второстепенные факты, а в конце — жалкая отрыжка, наименее интересная информация, предназначенная для скудного меньшинства читателей, которые всё ещё продолжают читать.


Мы, корреспонденты, называли свои газетные материалы «историями». «Ты уже закончил свою историю?», «Какой длины будет твоя история?» — говорили мы. В действительности, они были больше похожи на служебные записки, так как в них отсутствовали главные составляющие истории: саспенс, авторский стиль, атмосфера, точка зрения. Формула создания новостных текстов, называемая перевёрнутой пирамидой, возникла в XIX веке, когда телеграф был ненадёжным, и передача статьи могла оборваться в любой момент; в начале XX века редакторы обнаружили, что она очень удобна, так как позволяет отрезать несколько абзацев текста с конца, не боясь потерять что-либо важное. Благодаря ей нетерпеливый читатель может получить последнюю информацию быстрее, но в остальном это тупиковая форма. Телеграфная связь, линотип и другие причины писать статью методом перевёрнутой пирамиды давно остались в прошлом. Тем не менее, многие газеты до сих пор пользуются этим анахронизмом XIX века, который пережил XX век и, без сомнения, переживёт и XXI.


Как только я освоил этот формат, я сразу же начал искать способы обойти его, так как надеялся когда-нибудь писать статьи для журналов и книги.


Я осознавал, что когда я слышу стоящую историю, то испытываю почти физическую потребность рассказать её другим.


С простодушием двадцатилетнего юноши я начал думать над тем, как можно удовлетворить эту потребность в моей работе. Я хотел писать длинные статьи с использованием литературных приёмов, поэтому я стал изучать работу журналистов, которые в этом преуспели. Скоро я научился распознавать среди журналистов настоящих рассказчиков и читал все их материалы, которые мне удавалось найти. Ребекка Уэст в Англии, Гектор Чарльзуорт в Канаде и А. Дж. Либлинг в США — вот несколько примеров тех, у кого я учился.



Начав позже писать обзоры, я стал изучать тех критиков, которые использовали технику повествования для исследования сложных искусствоведческих и социальных вопросов (в первую очередь, Бернарда Шоу и Эдмунда Уилсона). Через некоторое время я научился подражать Литтону Стрейчи, чей сборник статей «Выдающиеся викторианцы» стал чем-то вроде пособия по написанию журнальных статей. Принято считать, что он революционизировал стиль написания биографий, заменив многословный, скучный и напыщенный стиль XIX века лаконичными, критическими и зачастую забавными историями. Цель Стрейчи в «Выдающихся викторианцах» была очевидной: устранить лицемерие, до того окружавшее жизни таких ключевых фигур Викторианской эпохи, как основоположница сестринского дела Флоренс Найтингейл или «отец» элитных частных школ Англии Томас Арнолд. Метод Стрейчи заключался в том, чтобы сосредоточиться на интересных подробностях их биографий и дать честную оценку их жизням. Из–за этого иногда казалось, что герой биографии потерпел неудачу в своем начинании. Томас Арнолд, например, был «искренним энтузиастом своего дела, стремившимся сделать из своих учеников христиан и джентльменов», но вместо этого создал систему, которая опиралась на соревновательные игры, благонравие и диктатуру сильнейших. Очень немногие современные журналисты читают Стрейчи, но большинство писателей, у которых они учились ремеслу, были читателями Стрейчи поколение или два назад.


Осознав свою страсть к историям, я начал замечать, что не всегда могу её контролировать.


История, рассказанная британским журналистом и шпионом Малкольмом Маггериджем хорошо иллюстрирует то, о чём я говорю. Маггеридж был предан британской короне и не питал симпатий к нацистам, но однажды, путешествуя через Лиссабон — нейтральный город, в котором британцы и немцы имели свои посольства и сети шпионов — он вдруг почувствовал сильное побуждение пойти в немецкое посольство, сдаться и рассказать всё, что ему известно о британской секретной службе. Конечно, он этого не сделал, но прочтя это небольшое признание, я почувствовал, что Маггеридж писал не только о себе, но и обо мне (и, возможно, о многих других людях). Эта мысль воодушевила меня. Я понимал извращённую природу его желания.


Маггеридж был рассказчиком и хотел рассказывать истории. И он знал, что если совершит предательство, то получит увлекательную историю. На одно безумное мгновение, инстинкт рассказчика затмил собой остальные чувства.



Большинство историй Маггериджа являются достоянием общественности. Например, приведённая выше история взята из его опубликованных мемуаров. Другое дело наши личные истории, которые мы рассказываем самим себе и другим, чтобы придать структуру своей жизни и объяснить, кто мы есть. Когда эти истории приобретают дурной поворот, они могут лишить нас друзей, подвергнуть унижению или того хуже. Они составляют важную часть нашей идентичности, и если они подводят нас, мы можем этого не пережить. Американский писатель Пол Остер говорит:


«Мы сами создаем свою историю и следуем ей изо дня в день. Теряя нить своей истории, мы теряем себя».


По мнению Остера, у каждого более-менее здорового человека есть история, которая помогает ему поддерживать целостность своей личности. В некоторых романах Остера (например, в «Стеклянном городе») главный герой теряет себя именно потому, что теряет нить собственной истории. Психоаналитик Эрик Эриксон считал личную историю необходимым условием развития личности. В «Молодом Лютере» он пишет:


«Быть взрослым означает, помимо прочего, видеть свою жизнь как непрерывную линию, уходящую как в прошлое, так и в будущее».


Большинство из нас испытывает потребность объяснить, как мы стали теми, кто мы есть. Мы верим, что наши истории имеют ценность, и хотим, чтобы другие люди узнали о них. Осознать, что у нас нет истории, равноценно признанию, что наше существование бессмысленно, а эта мысль для нас невыносима. Шарлотта Линд из Стэнфордского университета говорит в своей книге «Жизненные истории: Создание последовательности»: «Жизненная история выражает наше самоощущение — то, кто мы есть, и как мы стали этим человеком», а также «сообщает наше самоощущение другим и согласовывает его с ними».


К сказанному Линд можно добавить ещё один уровень смысла: создавая истории, превращая сухие события в личные саги, притчи и анекдоты, мы также пытаемся примириться с пугающим фактом непредсказуемости жизни. Значительная часть жизни (иногда самая важная часть) зависит от случайных событий. Женщина поворачивает за угол, встречает незнакомого мужчину, а два года спустя они женятся и заводят детей; ещё через двадцать лет в мире есть взрослые люди, которых не существовало бы, если бы эта женщина в тот день не повернула за угол. Последствия этого, казалось бы, случайного события могут растягиваться на сотни и даже тысячи лет: один момент отбрасывает тень в невообразимо далёкое будущее. Иногда этот факт вызывает изумление; но чаще он внушает тревогу, демонстрируя, насколько мало мы контролируем ход собственной жизни.


Мы можем предпочесть видеть во всём божественное вмешательство; или, если нам удалось достичь определённой безмятежности — просто принять непредсказуемость как прекрасную тайну жизни. Или же мы можем отказаться принять её и вместо этого искать закономерности, планы, скрытые смыслы; здесь на помощь приходят истории. Рассказ о том, как познакомились дед с бабкой, может с годами перерасти в один из эпизодов нашей семейной саги. В процессе трансформации он приобретет смысл, потому как мысль о том, что в нашей жизни нет осмысленной структуры, невыносима для нас.



Антрополог Клиффорд Гирц говорит, что люди — это существа, склонные «символизировать, концептуализировать и искать смысл». Для нашего вида, говорит он, «потребность осмыслить, упорядочить опыт и придать ему форму не менее реальна, чем биологические потребности». Но если наша цель — найти смысл, то почему этого оказывается недостаточно?


Почему мы не можем ограничиться осмыслением нашего опыта? Зачем пересказывать его в хронологическом порядке?


Ответ заключается в том, что повествование, в отличие от анализа, имитирует течение жизни и поэтому кажется укоренённым в реальности. Это одна из причин торжества историй и их важной роли в нашем коллективном воображении.


Гирц писал о роли историй в дописьменном обществе. Но наша цивилизация переживает нечто иное: влияние массовых историй на огромное количество людей (аудитория сериала «Спасатели Малибу», например, составляла миллиард человек). Истории массового производства создали новый контекст и, возможно, поставили людей перед новыми вызовами.


Способны ли наши личные истории соперничать с историями, которые мы потребляем через средства массовой информации?


У всех известных (неважно чем) людей есть свои истории — иногда навязанные им журналистами, а иногда написанные по их заказу умелыми гострайтерами. Успех, как и неудача, порождает истории. Если знаменитость страдает от нарко- или алкозависимости, как сама зависимость, так и её лечение могут стать историей. Когда Джером Дэвид Сэлинджер решил отгородиться от общества и писать в стол, этот акт отрицания сам по себе стал историей. Большинство историй о знаменитостях следуют традиционной модели и содержат мораль.


Как обилие увлекательных историй отражается на тех, кто их лишён? Возможно ли, что оно заставляет нас стыдиться наших собственных, менее впечатляющих историй успеха или неудачи? Мы знаем, что истории создают жизнь, а жизнь, в свою очередь, порождает истории. В изобретательном романе Филипа Рота «Другая жизнь» рассказчик рассуждает, что есть «художественные произведения, которые люди воспринимают как истории из реальной жизни, и есть реальные события, которые воспринимаются как вымысел». И действительно, читая Рота, понимаешь, что читаешь истории о рассказывании историй. Большинство историй у Рота рассказывает его главный персонаж, писатель Натан Цукерман, который иногда признаётся, что он, вымышленный персонаж, добавляет в описываемые им события вымышленные детали. Другими словами, Цукерман и Рот говорят нам, что они, как и большая часть человечества, организуют прошлое таким образом, чтобы оно имело смысл.



Это повсеместное явление. Я однажды знал человека, который сравнивал свои предыдущие браки с фильмами. «Это было в моем любимым фильме», — говорил он, смеясь. Но это был грустный юмор. Я понимал, что он пытался разбить свою жизнь на отдельные фрагменты, такие же безобидные и управляемые, как фильмы.


Когда правда о самих себе кажется нам неудовлетворительной, мы можем попытаться переписать её, чтобы она соответствовала нашим ожиданиям.


Иногда люди импровизируют с фактами своей жизни как джазовый музыкант импровизирует с сочинённой композитором мелодией. Человек, переписывающий своё прошлое, добавляя диплом Оксфорда, о котором он всегда мечтал, или даже год, проведённый в качестве миссионера среди прокажённых, когда-то назывался в Англии словом «romancer», или сочинитель сумасбродных историй. «Сочинитель» — более положительное слово, чем «лжец»; оно подразумевает, что за выдумками такого рода стоят воображение и изобретательность, а не жадность или злой умысел.


В начале 1950-х годов до редакции «Ридерз дайджест» в Нью-Йорке дошла весть об акте героизма, совершённом гражданином Канады во время Второй мировой войны. Речь шла о бизнесмене из Калгари по имени Джордж Дюпре, который служил шпионом британской разведки в оккупированной Франции, был арестован за сотрудничество с Сопротивлением, подвергся пыткам со стороны Гестапо, но не раскололся. Дюпре чудом удалось бежать, и позже он стал читать лекции для молодёжи, в которых всегда содержалось религиозное послание: «Невозможно быть смелым без Бога». Он утверждал, что именно вера дала ему силы не сломаться под пытками Гестапо.



История Дюпре взбудоражила воображение редакторов «Ридерз дайджест». Они доверили её Квентину Рейнольдсу, знаменитому американскому журналисту, который работал военным корреспондентом во время Второй мировой. Рейнольдс был человеком невероятной доверчивости — классический случай журналиста, который любил историю не меньше, чем правду. Есть старое правило, передаваемое от одного поколения циничных журналистов к другому:


«Никогда не позволяй фактам встать на пути у хорошей истории».


Это правило как будто было создано специально для Квентина Рейнольдса.


Дюпре прибыл в Нью-Йорк и остановился в доме Рейнольдса на шесть дней, в течение которых должно было записываться интервью. Рейнольдс был глубоко впечатлён встречей и отправился в Калгари, чтобы побеседовать с людьми, лично знавшими Дюпре. Он искренне восхищался своим героем и позже подчёркивал, что Дюпре никогда не требовал и не получал денег за свои выступления. Рейнольдс считал историю настолько хорошей, что сделал из неё книгу, которая в 1953 году вышла в издательстве Рэндом Хаус под названием «Человек, который не раскололся». Вскоре после этого, ветеран Королевских военно-воздушных сил Канады пришел в офис «Калгари геральд» и рассказал издателям, что прошёл всю войну вместе с Дюпре. Он сообщил, что Дюпре никогда не покидал пределов Британии и никогда не служил в разведке. Это оказалось правдой. Поставленный перед фактом, Дюпре признал, что всё выдумал, опираясь на прочитанное в газетах и журналах. За шесть лет, в течение которых он рассказывал свою историю, она обрастала всё новыми и новыми деталями. Как он сам сказал:


«История росла как снежный ком, и я больше не мог её контролировать. Она начала контролировать меня».


Издатель Беннетт Серф созвал пресс-конференцию, на которой попытался обратить всё в шутку, попросив книготорговцев перенести «Человека, который не раскололся» из отдела нон-фикшн в отдел беллетристики. Газеты писали об этой истории с сочувствием, и Серф в своих мемуарах утверждал, что книга начала продаваться даже лучше после разоблачения. Более поздние издания сопровождались предисловием, написанным самим Рейнольдсом, а также аннотацией, в которой «Человек, который не раскололся» назывался великой литературной мистификацией.


Насколько мне известно, Дюпре так и не рассказал о том, как всё произошло, но это нетрудно себе представить. Можно предположить, что он был врождённым рассказчиком, который с лёгкостью мог организовывать факты в упорядоченные истории, чтобы развлекать себя самого и окружающих. После Второй мировой войны в окружении Дюпре вероятно было немало людей с увлекательными историями о военном времени и он не смог смириться с тем, что был единственным, у кого таких историй не было.


Дюпре хотел занять место в истории, и в определённом смысле, ему это удалось — только не в военной истории, а в истории издательского дела.


Есть нечто трогательное в судьбе человека, лишённого хорошей истории. Мы могли бы назвать это нарративной депривацией, или сказать, что такой человек обделён историями. Хорошая история крайне важна для самооценки. Отсутствие истории переживается как неудача, которую можно исправить лишь придумав историю самому — и когда это происходит, мы видим пример инстинкта рассказчика, доведённого до крайности.



На протяжении одной недели в марте 1999 года канадские газеты обсуждали два случая, каждый по-своему трогательный и поучительный. В более известной из двух историй тренер Торонто Блю Джейс Тим Джонсон был уволен за попытку переписать свою личную историю. Судя по всему, он начал этот процесс за тридцать лет до того, ещё во время Вьетнамской войны. Его история напоминает историю Дюпре в том смысле, что в ней также фигурируют война и ложь, но отличается от неё своей целью. Вымысел Дюпре был попыткой обрести славу. Вымысел Джонсона был делом рук человека, который заслужил славу своим талантом, но чувствовал, что нуждается в лучшей истории для поддержания самооценки.


Во время Вьетнамской войны Джонсон провел несколько зим в качестве резервиста в составе Корпуса морской пехоты, летом играя в бейсбол. Он стал сержантом и готовил других солдат к бою, но сам избежал боевой службы благодаря отсрочке, предоставленной его бейсбольным клубом.


Джонсон начал сочинять истории о службе во Вьетнаме, как он сам объяснял, из чувства вины.


Он продолжал заниматься этим на протяжении многих лет и, став тренером Торонто Блю Джейс в 1998 году, использовал эти истории об опасностях и подвигах, чтобы мотивировать своих игроков. Возможно, он счёл свою подлинную историю недостаточно впечатляющей для лидера. Как бы то ни было, он решил кардинальным образом изменить её и в итоге был пойман, с унизительными и катастрофическими для карьеры последствиями.


Когда газета «Торонто Стар» разоблачила обман Джонсона, он сказал: «Это была тёмная тайна, с которой я жил в течение двадцать-восьми лет». Вьетнам не был его единственным вымыслом — по непонятной причине он также добавил к своей биографии участие во всеамериканской баскетбольной команде в старшей школе и спортивную стипендию от Калифорнийского университета. Всё раскрылось осенью 1998 года, а следующей весной он был уволен.


Второй случай того марта касался вымышленной жизни госслужащей из правительства провинции Онтарио по имени Ширли Хорки. Хорки изначально представила себя коллегам как жену и мать. Она часто говорила о своем муже; показывала фотографии трёх взрослых дочерей на своём столе; рассказывала маленькие истории о жизни своей семьи, их большом доме и летнем домике. Всё это было вымыслом. Хорки никогда не была замужем и жила одна в одноквартирном доме, а девушки на фотографиях были её племянницами. Она взялась переписывать свою жизнь и на работе каждый день отчитывалась о новых выдуманных ей деталях, как викторианский романист, который пишет книгу по частям. Её ложь раскрылась только когда она умерла во время пожара в возрасте 52 лет. Лишь познакомившись с родственниками Хорки после её смерти, коллеги женщины узнали о подлинных обстоятельствах её жизни и поняли, что на протяжении многих лет играли незначительные второстепенные роли в тщательно продуманном произведении, которым жила их знакомая.


Истории канадского военного Дюпре, американского бейсбольного тренера Джонсона и госслужащей Ширли Хорки можно назвать неудачными попытками облагородить свою жизнь, сделать реальность сносной, завернув её в покрывало приятного вымысла.



Но иногда мотивы людей, выдумывающих детали своей жизни, понять труднее.


Что если человек живет полной и увлекательной жизнью, но переписывает её, чтобы она казалась ещё полнее и увлекательнее?


Гарольд Ласки служит примером как раз такого человека. Он был учёным и писателем, профессором политологии в Лондонской школе экономики на протяжении четверти века, председателем Лейбористской партии Британии в 1940-х годах и одним из главных творцов демократического социализма. Он также был сочинителем грандиозного, барочного масштаба. В своём эссе о письмах, которыми Ласки обменивался со знаменитым американским судьей Оливером Уэнделлом Холмсом, американский литературный критик Эдмунд Уилсон писал:


«Скандал, который был таким ударом для друзей Гарольда Ласки и который использовали против него его враги, стал следствием его пристрастия к сочинительству. Он откровенно выдумывал истории о людях, которых он не знал (но с которыми, по его утверждению, встречался и разговаривал); подвигах, которых он не совершал; сценах, которые никогда не имели места; и книгах, которые он никогда не читал».


Ласки был начитанным человеком и знал многих известных людей. Но в своих письмах он утверждал, что прочел ещё больше книг и знал ещё более известных людей, чем на самом деле.


В письмах к Холмсу он, помимо прочего, рассказывает о поездке в Германию и встрече с выдающимся учёным, который на самом деле умер тремя годами ранее; о теннисной партии (которую, по его словам, он выиграл) с человеком, который на самом деле был в это время в другой стране; и даже говорит, что прочёл всего Томаса Харди, а затем через несколько лет сообщает, что читает одну из его книг впервые в жизни.


Чем это объяснить? По словам Эдмунда Уилсона, «в отношениях Ласки с реальностью всегда было что-то нездоровое. Он оперировал реальными сведениями и обладал глубоким пониманием истории. Тем не менее, он жил во сне, который плохо сочетался с действительностью».



Но, возможно, этот тип человека встречается не так уж редко. Все мы склонны корректировать реальность. Мы согласны принять её только частично. Если мы принимаем слишком много, наша жизнь становится невыносимой. Если мы принимаем слишком мало, то начинаем предаваться фантазиям, из–за которых можем пострадать или оконфузиться. Фантазии Гарольда Ласки можно считать провалом в этом нелегком поиске компромисса с реальностью. Возможно, он не исключение, а лишь один из многих, и его обман раскрылся только потому, что подробности его жизни были широко задокументированы.


Известные нам примеры переписывания жизни, как правило, касаются либо знаменитых, либо мертвых: Ласки умер до того, как приведённые мной истории стали достоянием общественности, а при жизни госслужащей из Торонто всего несколько людей догадывались о её тайне. Но есть и другой вид вымысла, который часто раскрывается при жизни жизни рассказчика. Начиная с 1970-х годов, медицинские журналы один за другим стали публиковать статьи о синдроме Мюнхгаузена, психическом расстройстве, при котором пациент симулирует болезнь и обращается за медицинской помощью из желания оказаться в центре внимания. Когда врачи убеждают пациента, что с ним всё в порядке, он идёт к другому врачу или в другую больницу. Выделяют также делегированный синдром Мюнхгаузена, при котором родители по той же причине вызывают болезни у своих детей.


Есть также более безобидное явление, подмеченное в последнее время многими кадровиками — эпидемия сфабрикованных биографий и академических регалий. Истории о похищении инопланетянами тоже во многом обусловлены потребностью придать смысл своей жизни. Стоит упомянуть и странное увеличение количества вымышленных историй, которые преподносятся журналистами как достоверные.


Возможно ли, что всё это — примеры историй, вышедших из-под контроля?



Особое место в зале славы изобретательного обмана заслуживает Серая Сова. Его историю будет рассказываться снова и снова, до тех пор пока мошенничество будет очаровывать публику. Недавно она была увековечена в фильме Ричарда Аттенборо «Серая Сова» с Пирсом Броснаном в главной роли. В 1930-х годах Серая Сова был самым известным североамериканским индейцем, популярным автором и оратором, ярым борцом за охрану дикой природы и объектом глубокого интереса со стороны газет и их читателей. Но, конечно же, он вовсе не был индейцем.


Арчибальд Билэйни был белым англичанином и родился в Гастингсе в 1888 году. Он никогда не встречал своего отца и не был близок с матерью. Его воспитали две незамужние тётки, которых он недолюбливал. Билэйни с детства грезил «красными индейцами» далёкой Канады: он построил на своём заднем дворе вигвам, исполнял перед своими друзьями военные танцы и научился незаметно красться сквозь лесную чащу. В возрасте одиннадцати лет он увидел шоу «Дикий Запад» во время европейского турне Баффало Билла, а когда ему исполнилось восемнадцать, отправился в Канаду и превратил свои фантазии в некое подобие реальности.


Он выдал себя за сына шотландца и женщины из племени апачей, покрасил волосы в убедительный черный цвет, затемнил кожу, начал носить замшевые куртки с бахромой и поселился среди индейцев оджибве. Он знал, какой тип коренного жителя белые люди находят привлекательным, и создал на его основе свою личность.


Серая Сова стал настолько известным, что даже удостоился приватной аудиенции в Букингемском дворце с Королем Георгом VI и молодыми принцессами, Элизаветой и Маргарет, в конце которой нарушил все мыслимые протоколы, похлопав оторопевшего короля по плечу со словами: «До встречи, брат. Ещё увидимся». Как любой умелый мошенник, он знал, как выйти сухим из воды.

Кажется, ему почти удалось убедить и самого себя — по крайней мере, такой вывод напрашивается исходя из истории, поведанной мне покойным Джоном Греем, который был главой издательства Макмиллан в Торонтно с 1940-х по 1970-е годы.



В 1930-х годах Джон Грей, молодой агент по продажам, получил задание сопровождать Серую Сову (одного из авторов издательства) во время обеда, устроенного в его честь в отеле Король Эдуард в Торонто. На пути к лифту их заприметили пьяницы, сидящие у входа в бар. Один из них обернулся и сказал: «Эй, вождь, где твоя дикарка?» Серая Сова развернулся и в ярости схватился за нож, который носил на поясе в качестве элемента костюма оджибве. Мой друг Джон преградил дорогу Серой Сове и уговорил его не обращать внимание на этих недоумков. Когда мужчины подошли к лифту, Серая Сова с чувством сказал: «Вот видишь! В этой стране я всегда буду всего лишь дикарём!»


Инцидент был типичным примером конфликта на расовой почве, где пьяные шовинисты играли роль пьяных шовинистов, молодой торговый агент-либерал играл молодого торгового агента-либерала, а англичанин играл коренного жителя Канады. И только один из них знал, что это была постановка.


Рассказывая мне эту историю тридцать лет спустя, Джон Грей недоумённо качал головой. В тот момент он ни на секунду не сомневался в происхождении Серой Совы, и даже вспоминая об этом случае позже, верил в искренность его чувств.


Несмотря на то, что история Серой Совы была ложью, она по-прежнему впечатляет, и даже сегодня некоторые не устают подчёркивать его роль в создании движения за сохранение дикой природы.


Немногие знали правду о Серой Сове пока он был жив. С точки зрения Арчибальда Билэйни, история Серой Совы оказалась вымыслом со счастливым концом.

©Robert Fulford


Оригинал можно почитать тут.



#литература


Просмотров: 49Комментариев: 0